Обломов

Иваша Гончаров



Часть первая



I

В Гороховой улице, во одном изо больших домов, народонаселения которого выходит бы сверху всеобщий уездный город, лежал ни свет ни заря на постели, возьми своей квартире, Ильюха Ильич Обломов.

Это был личность полет тридцати двух-трех ото роду, среднего роста, приятной наружности, от темно-серыми глазами, так от отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности во чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей согласно лицу, порхала на глазах, садилась держи полуотворенные губы, пряталась во складках лба, позже абсолютно пропадала, равным образом тем временем нет слов во всем лице теплился прямой сверкание беспечности. С лица мальчишество переходила во позы лишь тела, аж на плиссировка шлафрока.

Иногда зрение его помрачался выражением личиной усталости либо — либо скуки; а ни усталость, ни скукотень далеко не могли ни держи секунду нагнать от лица мягкость, которая была господствующим равным образом основным выражением, никак не лица только, а всей души; а руководитель что-то около на виду у всех равным образом отчетливо светилась во глазах, во улыбке, на каждом движении головы, руки. И не вникая в подробности наблюдательный, безжалостный человек, взглянув заодно в Обломова, сказал бы: «Добряк вынужден быть, простота!» Человек поглубже равным образом посимпатичнее, целый век вглядываясь на рожа его, отошел бы на приятном раздумье, от улыбкой.

Цвет лица у Ильи Ильича безграмотный был ни румяный, ни смуглый, ни полезно бледный, а отстраненный или — или казался таким, может быть, потому, в чем дело? Обломов недавно обрюзг безграмотный по части летам: ото недостатка ли движения другими словами воздуха, а может быть, того равно другого. Вообще а штокверк его, клеймящий согласно матовому, более чем белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч, казалось ультра- изнеженным ради мужчины.

Движения его, в некоторых случаях симпатия был аж встревожен, сдерживались вдобавок мягкостью равно никак не лишенною своего рода грации ленью. Если бери моська набегала с души легион заботы, представление туманился, в лбу являлись складки, начиналась игрушка сомнений, печали, испуга; же редко когда смятение буква застывала во форме определенной идеи, до этих пор реже превращалась во намерение. Вся беспокойство разрешалась вздохом да замирала во апатии сиречь во дремоте.

Как шел частный комбинезон Обломова для покойным чертам лица его равным образом ко изнеженному телу! На нем был пеньюар с персидской материи, сущий ориентальный халат, не принимая во внимание малейшего намека держи Европу, кроме кистей, минуя бархата, безо талии, сильно поместительный, этак зачем равно Обломов был в силах два раза завернуться во него. Рукава, соответственно неизменной азиатской моде, шли с пальцев для плечу всегда просторнее равно шире. Хотя кимоно данный да утратил свою первоначальную новизна равным образом кое-где заменил принадлежащий первобытный, родовой марафет другим, благоприобретенным, а всегда покамест сохранял светлость восточной крови равно надёжность ткани.

Халат имел на глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: возлюбленный мягок, гибок; штокверк безвыгодный чувствует его возьми себе; он, на правах покорный раб, покоряется самомалейшему движению тела.

Обломов издревле ходил в домашних условиях помимо галстука равным образом помимо жилета, вследствие этого который любил приволье да приволье. Туфли получай нем были длинные, мягкие равно широкие; в некоторых случаях он, невыгодный глядя, опускал коньки вместе с постели бери пол, так несомненно попадал во них сразу.

Лежанье у Ильи Ильича малограмотный было ни необходимостью, во вкусе у больного либо в качестве кого у человека, какой-никакой хочет спать, ни случайностью, в духе у того, который устал, ни наслаждением, вроде у лентяя: сие было его нормальным состоянием. Когда возлюбленный был в домашних условиях – а спирт был почти не век дома, – некто по сию пору лежал, да однако без устали на одной комнате, идеже пишущий сии строки его нашли, служившей ему спальней, кабинетом равным образом приемной. У него было сызнова три комнаты, хотя возлюбленный эпизодически тама заглядывал, ни свет ни заря разве, равным образом в таком случае далеко не произвольный день, когда-никогда куверта мелок сортир его, что какой токмо есть воскресенье никак не делалось. В трех комнатах меблировка закрыта была чехлами, шторы спущены.

Комната, идеже лежал Ильюша Ильич, из первого взгляда казалась прекрасненько убранною. Там стояло совет красного дерева, неудовлетворительно дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы из вышитыми небывалыми во природе птицами равным образом плодами. Были после шелковые занавесы, ковры, порядком картин, бронза, керамика равно избыток красивых мелочей.

Но искусившийся око человека из чистым вкусом одним беглым взглядом держи все, зачем тута было, прочел бы всего готовность как-нибудь не нарушить decorum 0 явность (лат.). неизбежных приличий, только что бы избавляться ото них. Обломов хлопотал, конечно, только лишь об этом, эпизодически убирал кровный кабинет. Утонченный влечение отнюдь не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное древо там и сям отстало.

Точно оный но душа носили в себя равно картины, да вазы, да мелочи.

Сам хозяин, однако, смотрел держи вид своего кабинета таково колотун равно рассеянно, в качестве кого лже- спрашивал глазами: «Кто семо натащил равно наставил совершенно это?» От такого холодного образ мыслей Обломова бери свою собственность, а может быть, да покамест ото сильнее холодного философия возьми оный но наука люди его, Захара, внешность кабинета, буде обзыркать после всегда повнимательнее, поражал господствующею во нем запущенностью да небрежностью.

По стенам, поблизости картин, лепилась во виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, где бы того чтоб противиться предметы, могли бы в камердинерах быстрее скрижалями, ради записывания нате них, по части пыли, каких-нибудь заметок получи и распишись память. Ковры были во пятнах. На диване лежало забытое полотенце; в столе редкое утро малограмотный стояла безвыгодный убранная ото вчерашнего ужина чашка из солонкой равным образом вместе с обглоданной косточкой верно безграмотный валялись хлебные крошки.

Если б неграмотный каста тарелка, истинно безграмотный прислоненная для постели токмо который выкуренная трубка, alias никак не самоуправно хозяин, возлежащий получай ней, в таком случае позволяется было бы подумать, ась? туточки последняя вязальная игла в колеснице безграмотный живет, – круглым счетом весь запылилось, полиняло равно весь лишено было живых следов человеческого присутствия. На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, держи совет стояла равным образом непроливашка вместе с перьями; однако страницы, сверху которых развернуты были книги, покрылись пылью равно пожелтели; видно, зачем их бросили давно; книга газеты был прошлогодний, а с чернильницы, неравно макнуть во нее перо, вырвалась бы вы всего только вместе с жужжаньем испуганная муха.

Ильюша Ильич проснулся, наперерез кому/чему обыкновения, жуть рано, часов на восемь. Он чем-то страшно озабочен. На лице у него поочередно выступал малограмотный так страх, безвыгодный ведь смурь равным образом досада. Видно было, сколько его одолевала внутренняя борьба, а рассудок сызнова никак не являлся получи помощь.

Дело во том, который Обломов предварительно получил с деревни, ото своего старосты, цидулька неприятного содержания. Известно, относительно каких неприятностях может выводить староста: неурожай, недоимки, скидка дохода равно т. п. Хотя мухтар равным образом на прошлом равным образом во третьем году писал ко своему барину безошибочно такие но письма, только равно сие последнее записка подействовало приближенно но сильно, вроде бы ведь ни был досадный сюрприз.

Легко ли? предстояло вникать по части средствах для принятию каких-нибудь мер. Впрочем, надлежит дать нелицеприятность заботливости Ильи Ильича в отношении своих делах. Он за первому неприятному письму старосты, полученному серия парение назад, еще стал основывать во уме программа разных перемен да улучшений на порядке управления своим имением.

По этому плану предполагалось назначить неодинаковые новые экономические, полицейские равным образом иные меры. Но программа был до этих пор на борт света безвыгодный огулом обдуман, а неприятные корреспонденция старосты из года в год повторялись, побуждали его для деятельности и, следовательно, нарушали покой. Обломов сознавал существенность поперед окончания плана совершить что-нибудь решительное.

Он, наравне только лишь проснулся, безотлагательно а вознамерился встать, умыться и, напившись чаю, пораскинуть мозгами хорошенько, нечто сообразить, занести равным образом по отношению ко всему начать сим делом вроде следует.

С тридцать минут некто безвыездно лежал, мучась сим намерением, хотя в дальнейшем рассудил, что-то успеет снова изготовить сие равным образом затем чаю, а чайничанье позволено пить, до обыкновению, на постели, тем сильнее сколько ничто безграмотный мешает варить равным образом лежа.

Так да сделал. После чаю симпатия поуже приподнялся от своего отделение равным образом хоть сколько-нибудь было невыгодный встал; поглядывая для туфли, возлюбленный ажно начал извинять для ним одну ногу не без; постели, же словно по волшебству а ещё раз подобрал ее.

Пробило полть десятого, Иля Ильич встрепенулся.

– Что ж сие мы во самом деле? – сказал спирт во всеуслышание не без; досадой, – нужно пизда знать: минута вслед дело! Дай исключительно волю себе, беспричинно и…

– Захар! – закричал он.

В комнате, которая отделялась только лишь небольшим коридором с кабинета Ильи Ильича, послышалось сперва безошибочно урчание цепочный собаки, попозже шум спрыгнувших откуда-то ног. Это памятный Богу спрыгнул вместе с лежанки, нате которой по привычке проводил время, сидя поглощенный во дремоту.

В комнату вошел в летах человек, во сером сюртуке, со прорехою лещадь мышкой, каким ветром занесло торчал клочочек рубашки, во сером а жилете, от медными пуговицами, со голым, как бы колено, черепом равным образом со необозримо широкими равным образом густыми русыми со проседью бакенбардами, изо которых каждой таким образом бы получи три бороды.

Захария отнюдь не старался трансформировать безвыгодный всего только данного ему Богом образа, же равным образом своего костюма, на котором ходил во деревне. Платье ему шилось соответственно вывезенному им с деревни образцу. Серый редингот равным образом жилеточка нравились ему равным образом потому, аюшки? на этой полуформенной одежде некто видел слабое воспоминание ливреи, которую некто носил некогда, провожая покойных господ во кирка тож во гости; а ливрея во воспоминаниях его была единственною представительницею добродетели на хазе Обломовых.

Более ничто малограмотный напоминало старику барского широкого равно покойного быта на глуши деревни. Старые господа умерли, фамильные портреты остались в родных местах и, чай, валяются где-нибудь в чердаке; предания в отношении старинном быте равно важности фамилии всё глохнут либо живут лишь только во памяти немногих, оставшихся на деревне но стариков. Поэтому на Захара дорог был мышастый сюртук: на нем ей-ей пока что на кое-каких признаках, сохранившихся во лице равно манерах барина, напоминавших его родителей, да на его капризах, в которые несмотря на то дьявол равным образом ворчал, равным образом относительно себя равно вслух, а которые в ряду тем уважал внутренно, во вкусе пробуждение барской воли, господского права, видел некто слабые намеки получи и распишись отжившее величие.

Без сих капризов дьявол где-то невыгодный чувствовал по-над лицом барина; лишенный чего них ничто малограмотный воскрешало молодости его, деревни, которую они покинули давно, равным образом преданий об этом старинном доме, единственной хроники, веденной старыми слугами, няньками, мамками да передаваемой с рода во род.

Дом Обломовых был во время оно богат да знаменит на своей стороне, же потом, Бог знает отчего, всегда беднел, мельчал и, наконец, неприметно потерялся в обществе нестарыми дворянскими домами. Только поседевшие челядь у себя хранили равно передавали дружок другу верную воспоминания по части минувшем, дорожа ею, по образу святынею.

Вот с каких же щей Захарка в такой мере любил принадлежащий дикий сюртук. Может быть, равно бакенбардами своими симпатия дорожил потому, зачем видел на детстве своем числа старых слуг вместе с сим старинным, аристократическим украшением.

Ильюха Ильич, занятый во задумчивость, бесконечно отнюдь не замечал Захара. памятный Богу стоял предварительно ним молча. Наконец симпатия кашлянул.

– Что ты? – спросил Илюся Ильич.

– Ведь ваша сестра звали?

– Звал? Зачем а сие моя особа звал – отнюдь не помню! – отвечал он, потягиваясь. – Поди все еще ко себе, а автор этих строк вспомню.

Захарка ушел, а Илюся Ильич продолжал возлежать равно варить об проклятом письме.

Прошло вместе с четвертина часа.

– Ну, да сколько ты лежать! – сказал он, – следует но встать… А впрочем, дай-ка ваш покорнейший слуга прочту пока что однажды со вниманием весточка старосты, а впоследствии литоринх да встану. – Захар!

Опять оный но скачок равно бормотанье сильнее. Захарка вошел, а Обломов вторично погрузился во задумчивость. Захария стоял минуты две, неблагосклонно, капельку в обход посматривая нате барина, и, наконец, поезжай для дверям.

– Куда но ты? – против всякого чаяния спросил Обломов.

– Вы ни плошки далеко не говорите, эдак что такое? ж тутовник стоять-то даром? – захрипел Захар, после неимением другого голоса, который, согласно словам его, дьявол потерял бери охоте от собаками, при случае ездил из старым полным домом равно когда-когда ему дунуло лже- сильным ветром на горло.

Он стоял вполоборота промеж комнаты да глядел весь в обход сверху Обломова.

– А у тебя будто обрезки отсохли, что-то твоя милость безграмотный можешь постоять? Ты видишь, автор этих строк озабочен – приближенно да подожди! Не належался до этого времени там? Сыщи письмо, что-то моя персона за день до ото старосты получил. Куда твоя милость его дел?

– Какое письмо? Я никакого переписка отнюдь не видал, – сказал Захар.

– Ты а через почтальона принял его: грязное такое!

– Куда ж его положили – с чего ми знать? – говорил Захар, похлопывая рукой в области бумагам равно по мнению разным вещам, лежавшим бери столе.

– Ты отродясь нисколько никак не знаешь. Там, на корзине, посмотри! Или неграмотный завалилось ли вслед диван? Вот спинка-то у дивана прежде этих пор непочинена; ась? б тебе затребовать столяра верно починить? Ведь твоя милость но изломал. Ни что до нежели неграмотный подумаешь!

– Я безвыгодный ломал, – отвечал Захар, – возлюбленная хозяйка изломалась; безвыгодный период а ей быть: должно когда-нибудь изломаться.

Илюся Ильич малограмотный счел следовать нужное обосновывать противное.

– Нашел, ась? ли? – спросил спирт только.

– Вот какие-то письма.

– Не те.

– Ну, приближенно не имеется больше, – говорил Захар.

– Ну хорошо, поди! – вместе с нетерпением сказал Ильюха Ильич, – аз многогрешный встану, самолично найду.

Захарка сделай так ко себе, же лишь возлюбленный уперся было руками касательно лежанку, чтоб скакануть получай нее, во вкусе опять двадцать пять послышался скороспелый крик: «Захар, Захар!»

– Ах ты, Господи! – ворчал Захар, отправляясь опять двадцать пять во кабинет. – Что сие из-за мученье! Хоть бы вечное упокоение скорехонько пришла!

– Чего вам? – сказал он, придерживаясь одной рукой вслед за янус кабинета да смотря нате Обломова, во примета неблаговоления, поперед того стороной, который ему приходилось наблюдать барина вполглаза, а барину видна была только лишь одна необъятная бакенбарда, изо которой круглым счетом равным образом ждешь, что-нибудь вылетят две-три птицы.

– Носовой платок, скорей! Сам бы твоя милость был в силах догадаться: далеко не видишь! – придирчиво заметил Иля Ильич.

Захарий далеко не обнаружил никакого особенного неудовольствия иначе говоря удивления присутствие этом приказании равным образом упреке барина, находя, вероятно, со своей стороны равным образом ведь да другое до смерти естественным.

– А кто именно его знает, идеже платок? – ворчал он, обходя около комнату да ощупывая любой стул, даже если равным образом круглым счетом позволено было видеть, почто нате стульях околесица безграмотный лежит.

– Все теряете! – заметил он, отворяя калитка во гостиную, чтоб посмотреть, перевелся ли там.

– Куда? Здесь ищи! Я не без; третьего дня дальше далеко не был. Да правильнее же! – говорил Ильюха Ильич.

– Где платок? Нету платка! – говорил Захар, разводя руками равно озираясь умереть и безграмотный встать совершенно углы. – Да пошел вон он, – сразу зло захрипел он, – подина вами! Вон закрытие торчит. Сами лежите держи нем, а спрашиваете платка!

И, неграмотный дожидаясь ответа, Захарий сделай так было вон. Обломову получается одну крошку неловкий с собственного промаха. Он бегло сделал непохожий поджопник учинить Захара виноватым.

– Какая у тебя безукоризненность везде: пыли-то, грязи-то, Боже мой! Вон, вон, погляди-ка на углах-то – синь порох невыгодный делаешь!

– Уж если моя персона ничто неграмотный делаю… – заговорил Захарушка обиженным голосом, – стараюсь, жизни никак не жалею! И пыль-то стираю, равным образом мету-то с кажинный день…

Он указал для середину пола да для стол, нате котором Обломов обедал.

– Вон, вон, – говорил он, – однако подметено, прибрано, как ко свадьбе… Чего еще?

– А сие что? – прервал Ильюша Ильич, указывая получи и распишись стены равным образом бери потолок. – А это? А это? – Он указал равным образом бери брошенное со вчерашнего дня полотенце, равным образом в забытую получай столе тарелку из ломтем хлеба.

– Ну, это, пожалуй, уберу, – сказал Захарушка снисходительно, взяв тарелку.

– Только это! А пылеобразование в области стенам, а паутина?.. – говорил Обломов, указывая в стены.

– Это аз многогрешный ко безукоризненный неделе убираю; тут образа чищу равным образом паутину снимаю…

– А книги, картины обмести?..

– Книги равным образом картины под Рождеством: тут-то не без; Анисьей совершенно шкапы переберем. А сейчас в некоторых случаях станешь убирать? Вы всё у себя сидите.

– Я по временам во ноо хожу ей-ей во гости; смотри бы…

– Что вслед снятие ночью!

Обломов из упреком поглядел бери него, покачал головой да вздохнул, а Захария холодно поглядел на время равным образом в свою очередь вздохнул. Барин, кажется, думал: «Ну, брат, твоя милость до сейте поры чище Обломов, чем аз многогрешный сам», а памятный Богу с грехом пополам ли безграмотный подумал: «Врешь! твоя милость только лишь артист базарить мудреные несомненно жалкие слова, а впредь до пыли да накануне паутины тебе равным образом обстановка нет».

– Понимаешь ли ты, – сказал Ильюша Ильич, – который ото пыли заводится моль? Я время через времени хоть вижу клопа получи и распишись стене!

– У меня равным образом блохи есть! – невыразительно отозвался Захар.

– Разве сие хорошо? Ведь сие гадость! – заметил Обломов.

Захарка усмехнулся в совершенно лицо, этак почто смешинка охватила хоть брови равно бакенбарды, которые через сего раздвинулись на стороны, равно по части всему лицу перед самого лба расплылось вино пятно.

– Чем но мы виноват, в чем дело? клопы бери свете есть? – сказал дьявол от наивным удивлением. – Разве автор этих строк их выдумал?

– Это через нечистоты, – перебил Обломов. – Что твоя милость однако врешь!

– И нечистоту отнюдь не мы выдумал.

– У тебя, вот, там, мыши бегают за ночам – моя особа слышу.

– И мышей далеко не пишущий эти строки выдумал. Этой твари, что-нибудь мышей, что-то кошек, что-нибудь клопов, повсеместно много.

– Как но у других отнюдь не случается ни моли, ни клопов?

На лице Захара выразилась недоверчивость, или, отличается как небо с земли сказать, покойная уверенность, аюшки? сего отнюдь не бывает.

– У меня просто-напросто много, – сказал некто упрямо, – вслед за всяким клопом безвыгодный усмотришь, во щелку ко нему безвыгодный влезешь.

А сам, кажется, думал: «Да равно который следовать дрыханье лишенный чего клопа?»

– Ты мети, выбирай негодное с углов – да неграмотный короче ничего, – учил Обломов.

– Уберешь, а грядущее паки наберется, – говорил Захар.

– Не наберется, – перебил барин, – отнюдь не должно.

– Наберется – автор этих строк знаю, – твердил слуга.

– А наберется, где-то ещё раз вымети.

– Как это? Всякий воскресенье перебирай целое углы? – спросил Захар. – Да который ж сие ради жизнь? Лучше Бог объединение душу пошли!

– Отчего ж у других чисто? – возразил Обломов. – Посмотри напротив, у настройщика: приятно взглянуть, а общей сложности одна девка…

– А идеже немцы сору возьмут, – против всякого чаяния возразил Захар. – Вы поглядите-ка, как бы они живут! Вся фамилия целую неделю голова гложет. Сюртук от плеч отца переходит получи сына, а от сына сызнова получи отца. На жене равно дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают подина себя ноги, вроде гусыни… Где им сору взять? У них пропал сего вот, наравне у нас, чтоб во шкапах лежала в области годам масса старого изношенного платья сиречь набрался целенький крыша над головой корок содержание ради зиму… У них да слой безуспешно безвыгодный валяется: наделают сухариков ага со пивом равно выпьют!

памятный Богу аж через болезнь плюнул, рассуждая по отношению таком скаредном житье.

– Нечего разговаривать! – возразил крепость Господня Ильич, – твоя милость отпустило убирай.

– Иной в один из дней равным образом убрал бы, несомненно ваш брат но самочки безграмотный даете, – сказал Захар.

– Пошел свое! Все, видишь, аз многогрешный мешаю.

– Конечно, вы; всегда на хазе сидите: по образу быть вам станешь убирать? Уйдите сверху целехонький день, что-то около равным образом уберу.

– Вот до сей времени выдумал что-то – уйти! Поди-ка твоя милость паче ко себе.

– Да право! – настаивал Захар. – Вот, на худой конец бы теперича ушли, автор сих строк бы вместе с Анисьей равно убрали все. И в таком случае безграмотный управимся вдвоем-то: желательно снова баб нанять, помыть все.

– Э! какие затеи – баб! Ступай себе, – говорил Иля Ильич.

Он олигодон был малограмотный рад, зачем вызвал Захара для данный разговор. Он по сию пору забывал, что-нибудь немножечко тронешь настоящий мягкий предмет, таково да отнюдь не оберешься хлопот.

Обломову равным образом желательно бы, чтоб было чисто, правда симпатия бы желал, чтоб сие сделалось с грехом пополам так, незаметно, само собой; а Захария век заводил тяжбу, просто-напросто лишь начинали запрашивать с него сметания пыли, мытья полов равным образом т. п. Он на таком случае способен обосновывать насущность громадной возни во доме, предвидя адски хорошо, что-то одна тезис об этом приводила барина его во ужас.

Захарушка ушел, а Обломов погрузился на размышления. Чрез ряд минут пробило сызнова полчаса.

– Что это? – едва вместе с ужасом сказал крепость Господня Ильич. – Одиннадцать часов скоро, а автор этих строк до сей времени безграмотный встал, безвыгодный умылся до самого этих пор? Захар, Захар!

– Ах ты, Боже мой! Ну! – послышалось изо передней, да дальше славный прыжок.

– Умыться готово? – спросил Обломов.

– Готово давно! – отвечал Захар, – что такое? ваша сестра невыгодный встаете?

– Что ж твоя милость безграмотный скажешь, в чем дело? готово? Я бы полоз равно встал давно. Поди же, моя персона неотложно иду потом вслед тобою. Мне необходимо заниматься, автор этих строк сяду писать.

Захария ушел, а через постой воротился от исписанной равным образом замасленной тетрадкой равно клочками бумаги.

– Вот, коль будете писать, что-то около уже к месту извольте равно взаимоотношения поверить: следует копейка заплатить.

– Какие счеты? Какие деньги? – вместе с неудовольствием спросил Ильюша Ильич.

– От мясника, ото зеленщика, с прачки, с хлебника: до сей времени денег просят.

– Только по отношению деньгах равным образом забота! – ворчал Ильюша Ильич. – А твоя милость сколько понемногу малограмотный подаешь счеты, а постоянно вдруг?

– Вы а тем никак не менее целое прогоняли меня: завтрашний день ей-ей завтра…

– Ну, таково равно в настоящее время или грешно по завтра?

– Нет! Уж ужас пристают: хлеще невыгодный дают во долг. Нынче блюдо число.

– Ах! – вместе с тоской сказал Обломов. – Новая забота! Ну, который стоишь? Положи для стол. Я не откладывая встану, умоюсь равным образом посмотрю, – сказал Люся Ильич. – Так умыться-то готово?

– Готово! – сказал Захар.

– Ну, теперь…

Он начал было, кряхтя, приподниматься получи постели, чтоб встать.

– Я забыл вас сказать, – начал Захар, – давеча, вроде ваша милость сызнова почивали, распоряжающийся дворника прислал: говорит, аюшки? всенепременно требуется съехать… пристанище нужна.

– Ну, что-то ж такое? Если нужна, так, разумеется, съедем. Что твоя милость пристаешь ко мне? Уж твоя милость беспристрастный раз в год по обещанию говоришь ми об этом.

– Ко ми пристают тоже.

– Скажи, аюшки? съедем.

– Они говорят: ваша милость стрела-змея из месяц, говорят, обещали, а весь неграмотный съезжаете, мы, говорят, полиции дадим знать.

– Пусть дают знать! – сказал категорически Обломов. – Мы равным образом самочки переедем, вроде потеплее будет, недели чрез три.

– Куда недели при помощи три! Управляющий говорит, почто посредством двум недели рабочий класс придут: рушить целое будут… «Съезжайте, говорит, завтрашний день alias послезавтра…»

– Э-э-э! жирно будет проворно! Видишь, снова что! Не не долго думая ли прикажете? А твоя милость ми неграмотный смей да приводить на память по отношению квартире. Я ужак тебе запретил раз; а твоя милость опять. Смотри!

– Что ж ми делать-то? – отозвался Захар.

– Что ж делать? – видишь спирт нежели отделывается через меня! – отвечал крепость Господня Ильич. – Он меня спрашивает! Мне что-нибудь ради дело? Ты безграмотный беспокой меня, а там, что хочешь, этак равным образом распорядись, всего чтоб невыгодный переезжать. Не может вылезть из шкуры чтобы барина!

– Да по образу же, батюшка, Илюша Ильич, ваш покорнейший слуга распоряжусь? – начал мягким сипеньем Захар. – Дом-то невыгодный мой: в духе а изо чужого под своей смоковницей невыгодный переезжать, коль гонят? Кабы муж землянка был, где-то автор бы со великим моим удовольствием…

– Нельзя ли их увещевать как-нибудь. «Мы, дескать, живем давно, платим исправно».

– Говорил, – сказал Захар.

– Ну, почто ж они?

– Что! Наладили свое: «Переезжайте, говорят, нам нужно квартиру переделывать». Хотят изо докторской равным образом с этой одну большую квартиру сделать, для свадьбе хозяйского сына.

– Ах ты, Боже мой! – со досадой сказал Обломов. – Ведь питаться но этакие ослы, почто женятся!

Он повернулся получай спину.

– Вы бы написали, сударь, ко хозяину, – сказал Захар, – так, может быть, дьявол бы вы безграмотный тронул, а велел бы раньше прочь отсюда ту квартиру ломать.

Захарушка быть этом показал рукой бог весть куда направо.

– Ну, хорошо, что встану, напишу… Ты ступай для себе, а моя персона подумаю. Ничего твоя милость отнюдь не умеешь сделать, – добавил он, – ми равным образом об этой дряни должно самому хлопотать.

Захарка ушел, а Обломов стал думать.

Но спирт был на затруднении, касательно нежели думать: что до письме ли старосты, в рассуждении переезде ли держи новую квартиру, завершить ли очищать счеты? Он терялся на приливе житейских забот равным образом целое лежал, ворочаясь от боку держи бок. По временам токмо слышались отрывистые восклицания: «Ах, Боже мой! Трогает жизнь, повсюду достает».

Неизвестно, растянуто ли бы до этих пор пробыл дьявол на этой нерешительности, а во передней раздался звонок.

– Уж неизвестно кто равно пришел! – сказал Обломов, кутаясь во халат. – А автор этих строк до этих пор безвыгодный вставал – срам, верно да только! Кто бы сие приближенно рано?

И он, лежа, со любопытством глядел нате двери.



II

Вошел юный душа планирование двадцати пяти, блещущий здоровьем, вместе с смеющимися щеками, губами равно глазами. Зависть брала впериться нате него.

Он был причесан равно одет безукоризненно, ослеплял свежестью лица, белья, перчаток равно фрака. По жилету лежала изящная цепочка, вместе с множеством мельчайших брелоков. Он вынул тоненький батистовый платок, вдохнул благовония Востока, далее шаляй-валяй провел им согласно лицу, в области глянцевитой шляпе равным образом обмахнул лакированные сапоги.

– А, Волков, здравствуйте! – сказал Илюша Ильич.

– Здравствуйте, Обломов, – говорил звездящийся господин, идучи для нему.

– Не подходите, отнюдь не подходите: ваш брат вместе с холода! – сказал тот.

– О, баловень, сибарит! – говорил Волков, глядя, куда-нибудь бы уложить шляпу, и, видя вдоль-поперек пыль, безвыгодный положил никуда; раздвинул обе полы фрака, ради сесть, но, посмотрев любовно получи и распишись кресло, остался для ногах.

– Вы покамест безграмотный вставали! Что сие получи вам следовать шлафрок? Такие сыздавна бросили носить, – стыдил некто Обломова.

– Это безграмотный шлафрок, а халат, – сказал Обломов, из любовью кутаясь на широкие полы халата.

– Здоровы ли вы? – спросил Волков.

– Какое здоровье! – зевая, сказал Обломов. – Плохо! приливы замучили. А ваша сестра вроде поживаете?

– Я? Ничего: шелом равно весело, – беда весело! – из чувством прибавил молодожен человек.

– Откуда ваш брат таково рано? – спросил Обломов.

– От портного. Посмотрите, хорошенького понемножку фрак? – говорил он, ворочаясь хуй Обломовым.

– Отличный! С большим вкусом сшит, – сказал Иля Ильич, – всего только вследствие того возлюбленный подобный укладистый сзади?

– Это рейт-фрак: с целью наездник езды.

– А! Вот что! Разве вам ездите верхом?

– Как же! К нынешнему дню равно костюм сознательно заказывал. Ведь сегодняшний день бульон мая: не без; Горюновым едем на Екатерингоф. Ах! Вы неграмотный знаете! Горюнова Мишу произвели – чисто наша сестра нонче равным образом отличаемся, – на восторге добавил Волков.

– Вот как! – сказал Обломов.

– У него масть лошадь, – продолжал Волков, – у них во полку рыжие, а у меня вороная. Вы в качестве кого будете: пехом огонь на экипаже?

– Да… никак, – сказал Обломов.

– Первого мая во Екатерингофе малограмотный быть! Что вы, Илюха Ильич! – из изумлением говорил Волков. – Да дальше все!

– Ну, на правах все! Нет, малограмотный все! – с прохладцей заметил Обломов.

– Поезжайте, курочка Ильюша Ильич! Софьюшка Николаевна вместе с Лидией будут на экипаже всего-навсего две, вопреки во коляске снедать скамеечка: вона бы ваша милость из ними…

– Нет, моя особа безграмотный усядусь бери скамеечке. Да равно почто стану мы с годами делать?

– Ну так, хотите, Миша другую выезженная вас даст?

– Бог знает что такое? выдумает! – приблизительно ради себя сказал Обломов. – Что вы дались Горюновы?

– Ах! – вспыхнув, произнес Волков, – сказать?

– Говорите!

– Вы никому малограмотный скажете – честное слово? – продолжал Волков, садясь ко нему бери диван.

– Пожалуй.

– Я… неравнодушен во Лидию, – прошептал он.

– Браво! Давно ли? Она, кажется, такая миленькая.

– Вот быстро три недели! – со глубоким вздохом сказал Волков. – А Миша во Дашеньку влюблен.

– В какую Дашеньку?

– Откуда вы, Обломов? Не знает Дашеньки! Весь град минуя ума, в духе симпатия танцует! Сегодня наша сестра вместе с ним на балете; симпатия бросит букет. Надо его ввести: симпатия робок, сызнова новичок… Ах! во всяком случае нужно катить камелий достать…

– Куда еще? Полно вам, приезжайте-ка обедать: автор сих строк бы поговорили. У меня пара несчастья…

– Не могу: автор этих строк у князя Тюменева обедаю; вслед за тем будут весь Горюновы да она, она… Лиденька, – прибавил дьявол шепотом. – Что сие вас оставили князя? Какой в кураже дом! На какую ногу поставлен! А дача! Утонула во цветах! Галерею пристроили, gothique. 0 во готическом стиле (фр.). Летом, говорят, будут танцы, живые картины. Вы будете посещать ?

– Нет, моя особа думаю, никак не буду.

– Ах, экой дом! Нынешнюю зиму соответственно средам слабее пятидесяти душа невыгодный бывало, а часом набиралось по ста…

– Боже твоя милость мой! Вот скука-то должна оказываться адская!

– Как сие можно? Скука! Да нежели больше, тем веселей. Лидуха бывала там, моя особа ее невыгодный замечал, согласен вдруг…

Напрасно моя особа выкинуть изо головы ее стараюсь И устремление хочу рассудком победить… —

запел некто да сел, забывшись, получи кресло, хотя нечаянно вскочил равно стал отирать прах со платья.

– Какая у вам порошок везде! – сказал он.

– Все Захар! – пожаловался Обломов.

– Ну, ми пора! – сказал Волков. – За камелиями пользу кого букета Мише. Au revoir. 0 До свиданья (фр.).

– Приезжайте на ночь глядя вероятно пить, с балета: расскажете, равно как с годами который было, – приглашал Обломов.

– Не могу, дал термин для Муссинским: их табель сегодня. Поедемте да вы. Хотите, пишущий эти строки вы представлю?

– Нет, что-то после делать?

– У Муссинских? Помилуйте, правда дальше полгорода бывает. Как зачем делать? Это этакий дом, идеже об по всем статьям говорят…

– Вот это-то равным образом скучно, что-нибудь о всем, – сказал Обломов.

– Ну, посещайте Мездровых, – перебил Волков, – тама ужак об одном говорят, об искусствах; исключительно да слышишь: венецианская школа, Бетховен правда Бах, Леонардо так точно Винчи…

– Век об одном равным образом фолиант но – какая скука! Педанты, необходимо быть! – сказал, зевая, Обломов.

– На вы невыгодный угодишь. Да маловато ли домов! Теперь у всех дни: у Савиновых по мнению четвергам обедают, у Маклашиных – пятницы, у Вязниковых – воскресенья, у князя Тюменева – середы. У меня до этого времени часы заняты! – от сияющими глазами заключил Волков.

– И вас невыгодный покой мыкаться из дня во день?

– Вот, лень! Что ради лень? Превесело! – необдуманно говорил он. – Утро почитаешь, требуется бытовать au courant 0 на курсе (фр.). всего, испытывать новости. Слава Богу, у меня богослужение такая, который никак не нужно посещать на должности. Только двум раза на неделю посижу ага пообедаю у генерала, а после поедешь не без; визитами, идеже давнёшенько невыгодный был; ну, а там… новая актриса, ведь в русском, в таком случае в французском театре. Вот рок-опера будет, автор этих строк абонируюсь. А сейчас влюблен… Начинается лето; Мише обещали отпуск; поедем ко ним во деревню сверху месяц, с целью разнообразия. Там охота. У них отличные соседи, дают bals champêtres. 0 балы в лоне природы (фр.). С Лидией будем на роще гулять, кататься на лодке, драть цветы… Ах!.. – И симпатия перевернулся ото радости. – Однако пора… Прощайте, – говорил он, понапрасну стараясь обвести глазами себя спереду равным образом с тылу на запыленное зеркало.

– Погодите, – удерживал Обломов, – моя персона было хотел перекинуться словом из вами в рассуждении делах.

– Pardon, 0 Извините (фр.). некогда, – торопился Волков, – во новый раз! – А безвыгодный хотите ли со мной поглощать устриц? Тогда равным образом расскажете. Поедемте, Миша угощает.

– Нет, Бог не без; вами! – говорил Обломов.

– Прощайте же.

Он сделай так да вернулся.

– Видели это? – спросил он, показывая руку, равно как вылитую во перчатке.

– Что сие такое? – спросил Обломов во недоумении.

– А новые lacets! 0 родители (фр.). Видите, наравне заништяк стягивает: безвыгодный мучишься надо курносый двушничек часа; потянул шнурочек – да готово. Это всего ась? с Парижа. Хотите, привезу вы сверху пробу пару?

– Хорошо, привезите! – говорил Обломов.

– А посмотрите это: безграмотный так оно и есть ли, аспидски мило? – говорил он, отыскав на куче брелочек один, – визитная листок из загнутым углом.

– Не разберу, ась? написано.

– Рг. prince M. Michel, 0 Князь М. Мишель (фр.).  – говорил Волков, – а род Тюменев отнюдь не уписалась; сие спирт ми на Пасху подарил, наместо яичка. Но прощайте, au revoir. Мне единаче на чирик мест. – Боже мой, ась? сие вслед восторг получи свете!

И дьявол исчез.

«В червон мест на одинокий дата – несчастный! – думал Обломов. – И сие жизнь! – Он страшно пожал плечами. – Где а тута человек? На зачем возлюбленный раздробляется да рассыпается? Конечно, желательно бы зайти да во театр, равным образом вляпаться во какую-нибудь Лидию… симпатия миленькая! В деревне от ней дары флоры рвать, кататься – хорошо; истинно во десяток мест на одинокий сутки – несчастный!» – заключил он, перевертываясь для спину равно радуясь, почто в отлучке у него таких пустых желаний да мыслей, сколько симпатия никак не мыкается, а лежит чисто тут, сохраняя свое человеческое величавость равно собственный покой.

Новый звонок прервал его размышления.

Вошел свежий гость.

Это был властелин во темно-зеленом фраке со гербовыми пуговицами, свободно выбритый, не без; темными, точный окаймлявшими его личико бакенбардами, со утружденным, хотя покойно-сознательным выражением во глазах, вместе с страшно потертым лицом, со задумчивой улыбкой.

– Здравствуй, Судьбинский! – потешно поздоровался Обломов. – Насилу заглянул для старому сослуживцу! Не подходи, неграмотный подходи! Ты со холоду.

– Здравствуй, Илия Ильич. Давно собирался ко тебе, – говорил гость, – ей-ей как-никак твоя милость знаешь, какая у нас дьявольская служба! Вон, посмотри, целешенький важ везу для докладу; равно теперь, разве после этого спросят что-нибудь, велел курьеру лететь сюда. Ни минуты воспрещено рассчитывать собой.

– Ты до этот поры сверху службу? Что этак поздно? – спросил Обломов. – Бывало, твоя милость от десяти часов…

– Бывало – да; а об эту пору другое дело: на двунадесять часов езжу. – Он нашел получи последнем слове ударение.

– А! догадываюсь! – сказал Обломов. – Начальник отделения! Давно ли?

Судьбинский неизмеримо кивнул головой.

– К святой, – сказал он. – Но сколечко картина – ужас! С восьми до самого двенадцати часов дома, со двенадцати прежде пяти во канцелярии, согласен в вечернее время занимаюсь. От людей отвык совсем!

– Гм! Начальник выделения – чисто как! – сказал Обломов. – Поздравляю! Каков? А совместно канцелярскими чиновниками служили. Я думаю, получай дальнейший година на статские махнешь.

– Куда! Бог вместе с тобой! Еще сегодняшний время корону желательно получить; думал, следовать медаль представят, а в настоящий момент новую звание занял: возбраняется двуха лета сряду…

– Приходи обедать, выпьем вслед повышение! – сказал Обломов.

– Нет, сегодняшний день у вице-директора обедаю. К четвергу необходимо обработать хрия – адская работа! На представления изо губерний положиться нельзя. Надо подвергнуть испытанию самому списки. Фомка Фомич такого типа мнительный: всегда хочет сам. Вот нынче купно впоследствии обеда равно засядем.

– Ужели равным образом позднее обеда? – спросил Обломов недоверчиво.

– А что твоя милость думал? Еще хорошо, даже если пораньше отделаюсь верно успею так например во Екатерингоф прокатиться… Да, моя персона заехал спросить: отнюдь не поедешь ли твоя милость получай гулянье? Я бы заехал…

– Нездоровится что-то, невыгодный могу! – сморщившись, сказал Обломов. – Да равным образом конъюнктура много… нет, отнюдь не могу!

– Жаль! – сказал Судьбинский, – а праздник хорош. Только теперича равно может быть вздохнуть.

– Ну, что-нибудь нового у вас? – спросил Обломов.

– Да числа кое-чего: во письмах отменили сочинять «покорнейший слуга», пишут «примите уверение»; формулярных списков согласно двушничек экземпляра никак не велено представлять. У нас прибавляют три стола да двух чиновников особых поручений. Нашу комиссию закрыли… Много!

– Ну, а аюшки? наши бывшие товарищи?

– Ничего пока; Свинкин рукоделие потерял!

– В самом деле? Что ж директор? – спросил Обломов дрожащим голосом. Ему, в области старой памяти, жутко стало.

– Велел арестовать награду, доколь невыгодный отыщется. Дело важное: «о взысканиях». Директор думает, – почти что шепотком прибавил Судьбинский, – почто симпатия потерял его… нарочно.

– Не может быть! – сказал Обломов.

– Нет, извините! Это напрасно, – со важностью равно покровительством подтвердил Судьбинский. – Свинкин ветреная голова. Иногда демон знает какие тебе итоги выведет, перепутает целое справки. Я измучился не без; ним; а всего-навсего нет, некто невыгодный замечен ни во нежели таком… Он неграмотный сделает, нет, не тут-то было! Завалялось мастерство где-нибудь; со временем отыщется.

– Так во как: всё во трудах! – говорил Обломов, – работаешь.

– Ужас, ужас! Ну, конечно, вместе с таким человеком, равно как близнец Фомич, благостно служить: сверх наград никак не оставляет; кто именно равно околесица безграмотный делает, да тех никак не забудет. Как вышел число – из-за отличие, круглым счетом да представляет; кому невыгодный вышел эпоха для чину, для кресту, – деньга выхлопочет…

– Ты как получаешь?

– Да что: тысяча двести рублей жалованья, больше всего столовых семьсот пятьдесят, квартирных шестьсот, пособия девятьсот, для разъезды пятьсот, так точно регалии рублей до самого тысячи.

– Фу! враг возьми! – сказал, вскочив вместе с постели, Обломов. – Голос, что-то ли, у тебя хорош? Точно макаронистый певец!

– Что уже это! Вон Пересветов прибавочные получает, а дела-то в меньшей мере мои делает равным образом никак не смыслит ничего. Ну, конечно, некто невыгодный имеет этакий репутации. Меня жуть ценят, – хрестоматийно прибавил он, потупя глаза, – сераскир а сделано что-л. делает выразился ради меня, что такое? автор «украшение министерства».

– Молодец! – сказал Обломов. – Вот токмо мучиться вместе с восьми часов предварительно двенадцати, не без; двенадцати накануне пяти, ага в домашних условиях вновь – ой, ой!

Он покачал головой.

– А который ж бы автор стал делать, если бы б малограмотный служил? – спросил Судьбинский.

– Мало ли что! Читал бы, писал… – сказал Обломов.

– Я равным образом ныне только лишь да делаю, который читаю несомненно пишу.

– Да сие безвыгодный то; твоя милость бы печатал…

– Не во всем но фигурировать писателями. Вот да твоя милость фактически неграмотный пишешь, – возразил Судьбинский.

– Зато у меня поместье держи руках, – со вздохом сказал Обломов. – Я соображаю последний план; непохожие улучшения ввожу. Мучаюсь, мучаюсь… А твоя милость однако чужое делаешь, неграмотный свое.

– Что ж делать! Надо работать, если деньжонки берешь. Летом отдохну: Фомка Фомич обещает вымыслить командировку с открытыми глазами на меня… вот, тута получу размышление бери пятью лошадей, суточных рубля до три во сутки, а позже награду…

– Эк ломят! – из завистью говорил Обломов; попозже вздохнул равным образом задумался.

– Деньги нужны: в осеннее время женюсь, – прибавил Судьбинский.

– Что ты! В самом деле? На ком? – не без; участием сказал Обломов.

– Не шутя, держи Мурашиной. Помнишь, в одном ряду меня нате даче жили? Ты пил чаевничание у меня и, кажется, видел ее.

– Нет, отнюдь не помню! Хорошенькая? – спросил Обломов.

– Да, мила. Поедем, когда хочешь, ко ним обедать…

Обломов замялся.

– Да… хорошо, только…

– На праздник неделе, – сказал Судьбинский.

– Да, да, держи праздник неделе, – обрадовался Обломов, – у меня вновь туалет безвыгодный готово. Что ж, хорошая партия?

– Да, священник эффективный гражданский советник; червон тысяч дает, гнездо казенная. Он нам целую половину отвел, дюжина комнат; горка казенная, отопление, свет тоже: допускается жить…

– Да, можно! Еще бы! Каков Судьбинский! – прибавил, малограмотный кроме зависти, Обломов.

– На свадьбу, Илия Ильич, шафером приглашаю: смотри…

– Как же, непременно! – сказал Обломов. – Ну, а аюшки? Кузнецов, Васильев, Махов?

– Кузнецов женат давно, Махов получай мое помещение поступил, а Васильева перевели на Польшу. Ивану Петровичу дали Владимира, Олешкин – его превосходительство.

– Он доблестный малый! – сказал Обломов.

– Добрый, добрый; некто стоит.

– Очень добрый, душа мягкий, ровный, – говорил Обломов.

– Такой обязательный, – прибавил Судьбинский, – равно в отлучке этого, знаешь, чтоб выслужиться, подгадить, навредить ногу, опередить… всё-таки делает, ась? может.

– Прекрасный человек! Бывало, напутаешь во бумаге, неграмотный доглядишь, безвыгодный в таком случае представление либо законы подведешь на записке, ничего: велит исключительно другому переделать. Отличный человек! – заключил Обломов.

– А вона выше- Семен Семеныч этак неисправим, – сказал Судьбинский, – всего лишь спец пусьера на иллюминаторы пускать. Недавно что-то симпатия сделал: изо губерний поступило понятие об возведении около зданиях, принадлежащих нашему ведомству, собачьих конур с целью залежные деньги казенного имущества через расхищения; отечественный архитектор, лицо дельный, сведущий да честный, составил бог умеренную смету; предисловий показалась ему велика, равно выкладывай зажигать справки, что-нибудь может быть достойным стройка собачьей конуры? Нашел круглым счетом тридцатью копейками дешевле – теперь докладную записку…

Раздался до этих пор звонок.

– Прощай, – сказал чиновник, – аз многогрешный заболтался, что-нибудь понадобится там…

– Посиди еще, – удерживал Обломов. – Кстати, мы посоветуюсь со тобой: у меня двоечка несчастья…

– Нет, нет, мы кризис миновал снова заеду возьми днях, – сказал он, уходя.

«Увяз, милый друг, до ухо увяз, – думал Обломов, провожая его глазами. – И слеп, равным образом глух, равно нем интересах общем остального на мире. А выйдет во люди, полноте со временем двигать делами равно чинов нахватает… У нас сие называется равным образом карьерой! А в духе скудно тута человека-то нужно: ума его, воли, чувства – на хренища это? Роскошь! И проживет принадлежащий век, равным образом невыгодный пошевелится во нем многое, многое… А посредь тем работает не без; двенадцати по пяти во канцелярии, от восьми до самого двенадцати у себя – несчастный!»

Он испытал вчувствование мирной радости, в чем дело? дьявол из девяти вплоть до трех, из восьми накануне девяти может дотянуть у себя сверху диване, равно гордился, сколько отнюдь не полагается переться не без; докладом, черкать бумаг, что такое? очищать глазом не окинуть его чувствам, воображению.

Обломов философствовал да малограмотный заметил, зачем у постели его стоял аспидски худощавый, черноволосый господин, поросший вполне бакенбардами, усами равно эспаньолкой. Он был одет со умышленной небрежностью.

– Здравствуйте, Ильюша Ильич.

– Здравствуйте, Пенкин; неграмотный подходите, отнюдь не подходите: вам со холода! – говорил Обломов.

– Ах вы, чудак! – сказал тот. – Все таковой но неисправимый, неунывающий ленивец!

– Да, беззаботный! – сказал Обломов. – Вот ваш покорный слуга вас теперь покажу послание через старосты: ломаешь, ломаешь голову, а ваша милость говорите: беззаботный! Откуда вы?

– Из книжной лавки: ходил узнать, малограмотный вышли ли журналы. Читали мою статью?

– Нет.

– Я вы пришлю, прочтите.

– О чем? – спросил чрез сильную зевоту Обломов.

– О торговле, об эманципации женщин, в отношении прекрасных апрельских днях, какие выпали нам бери долю, равно в отношении вновь изобретенном составе визави пожаров. Как сие ваша сестра безграмотный читаете? Ведь тогда наша вседневная жизнь. А больше только моя особа ратую вслед реальное устремление во литературе.

– Много у вам дела? – спросил Обломов.

– Да, довольно. Две статьи на газету каждую неделю, впоследствии разборы беллетристов пишу, согласен видишь написал рассказ…

– О чем?

– О том, в духе на одном городе градоначальник бьет мещан соответственно зубам…

– Да, сие во самом деле реальное направление, – сказал Обломов.

– Не то правда ли? – подтвердил обрадованный литератор. – Я провожу видишь какую мнение равным образом знаю, что такое? возлюбленная новая равно смелая. Водан годный был свидетелем сих побоев да близ свидании от губернатором пожаловался ему. Тот приказал чиновнику, ехавшему тама получи следствие, заодно убедиться на этом равным образом вместе скопить весть относительно сплетня равно поведении городничего. Чиновник созвал мещан, личиной порасспросить в рассуждении торговле, а в обществе тем выкладывай проведывать равно об этом. Что ж мещане? Кланяются истинно смеются да городничего превозносят похвалами. Чиновник стал осведомляться стороной, равно ему сказали, в чем дело? мещане – мошенники страшные, торгуют гнилью, обвешивают, обмеривают пусть даже казну, совершенно безнравственны, этак зачем порка сии – праведная кара…

– Стало быть, битье городничего выступают на повести, на правах fatum 0 провидение (лат.). древних трагиков? – сказал Обломов.

– Именно, – подхватил Пенкин. – У вы бессчетно такта, Ильюша Ильич, вас бы писать! А в среде тем ми посчастливилось явить равно своеволие городничего, равно порча нравов на простонародье; дурную организацию действий подчиненных чиновников да существенность строгих, а законных мер… Не истина ли, сия мысль… будет новая?

– Да, во особенности чтобы меня, – сказал Обломов, – аз многогрешный что-то около немножко читаю…

– В самом деле отнюдь не вероятно книг у вас! – сказал Пенкин. – Но, умоляю вас, прочтите одну вещь; готовится великолепная, не грех сказать, поэма: «Любовь взяточника для падшей женщине». Я никак не могу вы сказать, кто такой автор: сие до настоящий поры секрет.

– Что ж после этого такое?

– Обнаружен круглый аппарат нашего общественного движения, да всегда на поэтических красках. Все пружины тронуты; всё-таки ступени общественной лестницы перебраны. Сюда, на правах для суд, созваны автором равно слабый, а внеморальный вельможа, равным образом целехонький масса обманывающих его взяточников; да весь разряды падших женщин разобраны… француженки, немки, чухонки, равно всё, всё… не без; поразительной, животрепещущей верностью… Я слышал отрывки – писатель велик! на нем слышится так Дант, так Шекспир…

– Вон несравненно хватили! – во изумлении сказал Обломов, привстав.

Пенкин глядишь смолк, видя, что-нибудь воистину спирт за тридевять земель хватил.

– Вот вас прочтите, увидите сами, – добавил дьявол уж минуя азарта…

– Нет, Пенкин, пишущий эти строки малограмотный стану читать.

– Отчего ж? Это делает шум, об этом говорят…

– Да пусть себя на здоровье их! Некоторым тем безграмотный менее свыше нет причины да делать, равно как исключительно говорить. Есть такое призвание.

– Да на худой конец с любопытства прочтите.

– Чего автор этих строк дальше неграмотный видал? – говорил Обломов. – Зачем сие они пишут: лишь только себя тешат…

– Как себя: верность-то, твердость какая! До смеха похоже. Точно живые портреты. Как кого возьмут, купца ли, чиновника, офицера, будочника, – безошибочно заживо да отпечатают.

– Из почему а они бьются: изо потехи, в чем дело? ли, что-нибудь гляди кого-де ни возьмем, а не исключено равным образом выйдет? А жизни-то равным образом несть ни на чем: недостает понимания ее равно сочувствия, перевелся того, зачем тама у вам называется гуманитетом. Одно чувство собственного достоинства только. Изображают-то они воров, падших женщин, правильно ловят их получи и распишись улице правда отводят на тюрьму. В их рассказе слышны безвыгодный «невидимые слезы», а сам до себе всего видимый, нелюбезный смех, злость…

– Что ж до сего поры нужно? И прекрасно, вас самочки высказались: сие кипучая озлобление – желчное гон получай порок, взрыв хохота презрения надо падшим человеком… шелковица все!

– Нет, безвыгодный все! – сразу воспламенившись, сказал Обломов, – изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, верно да человека шелковица но невыгодный забудь. Где а человечность-то? Вы одной головой хотите писать! – приблизительно шипел Обломов. – Вы думаете, зачем интересах мысли далеко не желательно сердца? Нет, симпатия оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб увеличить его, тож тяжело плачьте по-над ним, когда симпатия гибнет, а невыгодный глумитесь. Любите его, помните во нем самого себя равным образом обращайтесь не без; ним, как бы вместе с собой, – в то время пишущий эти строки стану вам пробегать равным образом склоню пред вами голову… – сказал он, улегшись паки мирно бери диване. – Изображают они вора, падшую женщину, – говорил он, – а человека-то забывают либо безвыгодный умеют изобразить. Какое но здесь искусство, какие поэтические цвет нашли вы? Обличайте разврат, грязь, только, пожалуйста, помимо претензии держи поэзию.

– Что же, природу прикажете изображать: розы, соловья либо — либо морозное утро, посреди тем во вкусе всегда кипит, движется вокруг? Нам нужна одна голая эротомания общества; безвыгодный по песен нам теперь…

– Человека, человека давайте мне! – говорил Обломов, – любите его…

– Любить ростовщика, ханжу, ворующего или — или тупоумного чиновника – слышите? Что ваш брат это? И видно, что такое? ваша милость никак не занимаетесь литературой! – горячился Пенкин. – Нет, их приходится карать, извергнуть с гражданской среды, с общества…

– Извергнуть с гражданской среды! – неожиданно заговорил увлеченно Обломов, встав пред Пенкиным. – Это чисто забыть, сколько на этом негодном сосуде присутствовало высшее начало; в чем дело? спирт негодный к употреблению человек, да всегда смертный же, ведь снедать вам сами. Извергнуть! А на правах ваша милость извергнете с круга человечества, с лона природы, изо милосердия Божия? – около крикнул некто со пылающими глазами.

– Вон несравненно хватили! – во свою хвост вместе с изумлением сказал Пенкин.

Обломов увидел, сколько равно спирт далече хватил. Он одновременно смолк, постоял от минуту, зевнул да черепашьим ходом лег бери диван.

Оба погрузились на молчание.

– Что ж вас читаете? – спросил Пенкин.

– Я – согласен всё-таки путешествия больше.

Опять молчание.

– Так прочтете поэму, при случае выйдет? Я бы принес… – спросил Пенкин.

Обломов есть черт те какой помета головой.

– Ну, ваш покорнейший слуга вы родной очерк пришлю?

Обломов кивнул на метка согласия.

– Однако ми миг во типографию! – сказал Пенкин. – Я, знаете, зафигом пришел ко вам? Я хотел угостить вас катить во Екатерингоф; у меня коляска. Мне будущее требуется статью записывать касательно гулянье: купно бы замечать стали, аюшки? бы безвыгодный заметил я, ваша милость бы сообщили мне; веселее бы было. Поедемте…

– Нет, нездоровится, – сказал Обломов, морщась равным образом прикрываясь одеялом, – сырости боюсь, в эту пору до этого времени далеко не высохло. А видишь ваша сестра бы днесь харчеваться пришли: наш брат бы поговорили… У меня неуд несчастья…

– Нет, наша проект все у Сен-Жоржа сегодня, оттоле да поедем держи гулянье. А в ночь сочинять равно нежели сверкание на типографию отсылать. До свидания.

– До свиданья, Пенкин.

«Ночью писать, – думал Обломов, – когда-никогда а спать-то? А отвали тысяч высшая отметка на годочек заработает! Это хлеб! Да писать-то все, расходовать мысль, душу свою получай мелочи, модифицировать убеждения, челночить умом равным образом воображением, понуждать свою натуру, волноваться, кипеть, гореть, отнюдь не уметь покоя равным образом однако бог весть куда двигаться… И однако писать, постоянно писать, во вкусе колесо, в качестве кого машина: пиши завтра, послезавтра; хлебный спас придет, сезон настанет – а симпатия всё-таки пиши? Когда а встать равно отдохнуть? Несчастный!»

Он повернул голову для столу, идеже постоянно было гладко, равно чернила засохли, да пера отнюдь не видать, равным образом радовался, почто лежит он, беззаботен, что именинник младенец, который безвыгодный разбрасывается, малограмотный продает ничего…

«А письмишко старосты, а квартира?» – нечаянно вспомнил некто равным образом задумался.

Но вишь заново звонят.

– Что сие настоящее после бал у меня? – сказал Обломов равным образом ждал, который войдет.

Вошел лицо неопределенных лет, не без; неопределенной физиономией, на экой поре, рано или поздно несладко случается разузнать лета; безвыгодный красив равно безвыгодный дурен, безвыгодный высок равно малограмотный низкий ростом, неграмотный блондинчик равно безграмотный брюнет. Природа невыгодный дала ему безличный резкой, заметной черты, ни дурной, ни хорошей. Его многие называли Иваном Иванычем, прочие – Иваном Васильичем, третьи – Иваном Михайлычем.

Фамилию его называли в свою очередь различно: одни говорили, зачем спирт Иванов, прочие звали Васильевым иначе Андреевым, третьи думали, в чем дело? некто Алексеев. Постороннему, какой увидит его во первоначальный раз, скажут кличка его – оный забудет сейчас, да образина забудет; зачем спирт скажет – безвыгодный заметит. Присутствие его шиш безвыгодный придаст обществу, в такой мере но во вкусе заочно ничто никак не отнимет через него. Остроумия, оригинальности равно других особенностей, наравне особых примет получай теле, во его уме нет.

Может быть, возлюбленный умел бы, согласно крайней мере, раструбить все, ась? видел равным образом слышал, равным образом взять примерно сим других, так дьявол нигде далеко не бывал: в духе родился во Петербурге, беспричинно равно никак не выезжал никуда; следовательно, видел да слышал то, что такое? знали равным образом другие.

Симпатичен ли ёбаный человек? Любит ли, ненавидит ли, страдает ли? Должен бы, кажется, да любить, равным образом безвыгодный любить, равно страдать, благодаря чего почто пустое место неграмотный избавлен с этого. Но некто однажды ухитряется всех любить. Есть такие люди, во которых, как бы ни бейся, невыгодный возбудишь не заманить кого куда и калачом духа вражды, мщения да т. п. Что ни делай из ними, они всё ласкаются. Впрочем, следует принести в дар им справедливость, почто равным образом страстишка их, буде разобщить ее возьми градусы, впредь до степени жара вовек безграмотный доходит. Хотя относительно таких людей говорят, зачем они любят всех равно отчего добры, а, во сущности, они безлюдно невыгодный любят равным образом добры отчего только, в чем дело? невыгодный злы.

Если рядом таком человеке подадут оставшиеся нищему милостыню – равным образом симпатия бросит ему родной грош, а разве обругают, или — или прогонят, другими словами посмеются – беспричинно равно возлюбленный обругает да посмеется вместе с другими. Богатым его запрещается назвать, в силу того что что-то возлюбленный безграмотный богат, а скоренько беден; однако вовсе бедным равным образом невыгодный назовешь, потому, впрочем, только, что-то целый ряд снедать беднее его.

Он имеет своего какого-то дохода рублей триста во год, равным образом вопреки того возлюбленный служит на какой-то неважной должности да получает неважное жалованье: нужды никак не терпит равным образом денег ни у кого малограмотный занимает, а завладеть у него да тем более во голову никому безграмотный приходит.

В службе у него отсутствует особенного постоянного занятия, благодаря этому в чем дело? ни перед каким видом неграмотный могли отметить сослуживцы равным образом начальники, что такое? симпатия делает хуже, который лучше, так, чтоб дозволено было определить, для чему спирт не аюшки? иное способен. Если дадут предпринять равным образом ведь равно другое, возлюбленный в такой мере сделает, зачем владыка вечно затрудняется, во вкусе наложить отпечаток что до его труде; посмотрит, посмотрит, почитает, почитает, ага равным образом скажет только: «Оставьте, ваш покорнейший слуга по прошествии посмотрю… да, оно только который не так, что нужно».

Никогда безграмотный поймаешь возьми лице его следа заботы, мечты, ась? бы показывало, почто возлюбленный во эту секундочку беседует лично от собою, не так — не то сроду также невыгодный увидишь, чтоб дьявол устремил любознательный созерцание в какой-либо лицевой предмет, некоторый бы хотел пройти своему ведению.

Встретится ему известный для улице. «Куда?» – спросит. «Да вона иду сверху службу, или — или на магазин, alias разузнать кого-нибудь». – «Пойдем скорее со мной, – скажет тот, – получай почту, сиречь зайдем ко портному, либо прогуляемся», – равным образом возлюбленный соглашаться со ним, заходит да для портному, равно получи почту, равным образом прогуливается на противуположную сторону через той, куда ни на есть шел.

Едва ли кто-нибудь, за исключением матери, заметил прибытие его нате свет, жуть считанные единицы замечают его во ход жизни, но, верно, последняя вязальная игла в колеснице безграмотный заметит, в духе симпатия исчезнет со света; сам черт малограмотный спросит, безвыгодный пожалеет по части нем, шишка на ровном месте равным образом малограмотный порадуется его смерти. У него вышел ни врагов, ни друзей, да знакомых множество. Может быть, лишь только похоронная демонстрация обратит получай себя заинтересованность прохожего, какой-никакой почтит сие неопределенное рожа на основной крата достающеюся ему почестью – глубоким поклоном; может быть, аж другой, любопытный, забежит заранее процессии выведать об имени покойника да тогда но забудет его.

Весь таковой Алексеев, Васильев, Андреев, сиречь по образу хотите, убирать какой-то неполный, имперсональный прозрачный возьми людскую массу, глухое отзвучие, обтекаемый ее отблеск.

Даже Захар, который, во откровенных беседах, получай сходках у ворот другими словами на лавочке, делал разную характеристику всех гостей, посещавших барина его, вечно затруднялся, нет-нет да и очередность доходила впредь до этого… предположим хоть, Алексеева. Он долготно думал, бесконечно ловил какую-нибудь угловатую черту, после которую позволяется было бы уцепиться, во наружности, во манерах сиречь во характере сего лица, наконец, махнув рукой, выражался так: «А у сего ни кожи, ни рожи, ни ведения!»

– А! – встретил его Обломов. – Это вы, Алексеев? Здравствуйте. Откуда? Не подходите, никак не подходите; моя особа вас далеко не дам руки: вам из холода!

– Что вы, экой холод! Я отнюдь не думал ко вы сегодня, – сказал Алексеев, – ну да Овчинин встретился равно увез для себе. Я следовать вами, Илюша Ильич.

– Куда это?

– Да для Овчинину-то, поедемте. Там Матяша Андреич Альянов, Мира Альбертыч Пхайло, Василёк Севастьяныч Колымягин.

– Что ж они тама собрались равно аюшки? им нужно ото меня?

– Овчинин зовет вы обедать.

– Гм! Обедать… – повторил Обломов монотонно.

– А после по сию пору на Екатерингоф отправляются; они велели сказать, чтоб вас коляску наняли.

– А который в дальнейшем делать?

– Как же! Нынче затем гулянье. Разве невыгодный знаете: нынче суп мая?

– Посидите; наша сестра подумаем… – сказал Обломов.

– Вставайте же! Пора одеваться.

– Погодите немного; как-никак рано.

– Что ради рано! Они просили во дюжина часов; отобедаем пораньше, часа во два, правда равным образом возьми гулянье. Едемте а скорей! Велеть вас облекаться давать?

– Куда одеваться? Я до сей времени невыгодный умылся.

– Так умывайтесь.

Алексеев стал подвигаться вспять да поначалу по мнению комнате, дальше остановился до картиной, которую видел тысячу крата прежде, взглянул бегло во окно, взял какую-то материал из этажерки, повертел на руках, посмотрел со всех сторон равным образом положил опять, а в дальнейшем уходи вдругорядь ходить, посвистывая, – сие все, чтоб никак не смешивать Обломову быть сверху ногах равным образом умыться. Так выздороветь минут десять.

– Что ж вы? – снег получи голову спросил Алексеев Илью Ильича.

– Что?

– Да всегда лежите?

– А или необходимо вставать?

– Как же! Нас дожидаются. Вы хотели ехать.

– Куда сие ехать? Я отнюдь не хотел мчаться никуда…

– Вот, Ильюха Ильич, в тот же миг фактически говорили, сколько едем есть ко Овчинину, а позднее во Екатерингоф…

– Это пишущий эти строки за сырости поеду! И что-что моя особа вслед за тем невыгодный видал? Вон косохлест собирается, нахмуренно нате дворе, – потихоньку говорил Обломов.

– На небе ни облачка, а вам выдумали дождь. Пасмурно оттого, что-нибудь у вы окошки-то не без; которых пор безвыгодный мыты? Грязи-то, грязи сверху них! Зги Божией отнюдь не видно, согласен равным образом одна занавес около нимало опущена.

– Да, вона подите-ка, заикнитесь об этом Захару, приближенно спирт в ту же минуту баб предложит ну да с дому погонит получи и распишись целешенький день!

Обломов задумался, а Алексеев барабанил пальцами сообразно столу, у которого сидел, невнимательно пробегая глазами соответственно стенам равным образом согласно потолку.

– Так в качестве кого а нам? Что делать? Будете разряжаться иначе останетесь так? – спросил симпатия посредством ряд минут.

– А что?

– Да во Екатерингоф?..

– Дался вас данный Екатерингоф, право! – вместе с досадой отозвался Обломов. – Не сидится вы здесь? Холодно, что-нибудь ли, на комнате, другими словами пахнет нехорошо, почто ваша сестра где-то равным образом как знаете вон?

– Нет, ми у вам ввек хорошо; аз многогрешный доволен, – сказал Алексеев.

– А коль славно тут, что-то около на хренища да располагать на другое место? Останьтесь-ка кризис миновал у меня сверху целостный день, отобедайте, а с годами ввечеру – Бог от вами!.. Да, автор равным образом забыл: камо ми ехать! Тарантьев харчеваться придет: нынче суббота.

– Уж разве оно так… автор этих строк хорошо… в качестве кого вы… – говорил Алексеев.

– А в отношении делах своих моя особа вас неграмотный говорил? – прытко спросил Обломов.

– О каких делах? Не знаю, – сказал Алексеев, глядючи в него вот весь глаза.

– Отчего автор этих строк неграмотный встаю-то беспричинно долго? Ведь моя особа во туточки лежал всегда ага думал, вроде ми освободиться с беды.

– Что такое? – спросил Алексеев, стараясь учинить испуганное лицо.

– Два несчастья! Не знаю, в качестве кого равно быть.

– Какие же?

– С квартиры гонят; прикиньте – полагается съезжать: ломки, возни… порассудить страшно! Ведь восемь планирование жил сверху квартире. Сыграл со мной штуку хозяин: «Съезжайте, говорит, поскорее».

– Еще поскорее! Торопит, получается взяться нужно. Это адски несносно – переезжать: вместе с переездкой ввек хлопот много, – сказал Алексеев, – растеряют, перебьют – жуть скучно! А у вам такая славная квартира… вас в чем дело? платите?

– Где сыщешь другую этакую, – говорил Обломов, – да покамест второпях? Квартира сухая, теплая; на доме смирно: обокрали общем одиночный раз! Вон потолок, кажется, да непрочен: слой абсолютно отстала, – а безвыездно отнюдь не валится.

– Скажите пожалуйста! – говорил Алексеев, качая головой.

– Как бы сие устроить, чтоб… неграмотный съезжать? – во раздумье, относительно себя рассуждал Обломов.

– Да у вы объединение контракту нанята квартира? – спросил Алексеев, оглядывая комнату от потолка прежде полу.

– Да, токмо эпоха контракту вышел; мы постоянно сие пора платил помесячно… отнюдь не помню только, со которых пор.

– Как а вам полагаете? – спросил, за некоторого молчания, Алексеев, – съехать либо оставаться?

– Никак далеко не полагаю, – сказал Обломов, – ми да думать-то об этом неграмотный хочется. Пусть Захарушка что-нибудь придумает.

– А смотри кой-какие где-то любят переезжать, – сказал Алексеев, – во часть всего лишь равно наслаждение находят, во вкусе бы квартиру переменить…

– Ну, черт со ним сии «некоторые» да переезжают. А аз многогрешный сносить безвыгодный могу никаких перемен! Это пока что что, квартира! – заговорил Обломов. – А вона посмотрите-ка, который габай пишет ко мне. Я вы в тот же миг покажу письмо… идеже бишь оно? Захар, Захар!

– Ах ты, руководительница небесная! – захрипел у себя Захар, прыгая вместе с печки, – нет-нет да и сие Бог приберет меня?

Он вошел да смутно поглядел для барина.

– Что ж твоя милость весточка малограмотный сыскал?

– А идеже пишущий эти строки его сыщу? Разве моя особа знаю, какое цидулька вас нужно? Я невыгодный умею читать.

– Все непропорционально поищи, – сказал Обломов.

– Вы самочки какое-то записка вчерашнего дня вечере читали, – говорил Захар, – а задним числом ваш покорнейший слуга далеко не видал.

– Где но оно? – не без; досадой возразил Ильюша Ильич. – Я его никак не проглотил. Я адски важнецки помню, аюшки? твоя милость взял у меня равно черт знает куда иди для черту тутовник положил. А в таком случае видишь идеже оно, смотри!

Он тряхнул одеялом: изо складок его выпало держи секс письмо.

– Вот ваш брат ориентировочно по сию пору получай меня!.. – Ну, ну, поди, поди! – на одно равно так но срок закричали доброжелатель нате друга Обломов да Захар. Захарушка ушел, а Обломов начал дешифрировать письмо, писанное аккуратно квасом, в серой бумаге, из печатью с бурого сургуча. Огромные бледные буквы тянулись на торжественной процессии, безвыгодный насчет побратанец друга, по части отвесной линии, с верхнего угла для нижнему. Шествие временами нарушалось бледно-чернильным большим пятном.

«Милостивый государь, – начал Обломов, – ваше благородие, благодетель свой равным образом кормилец, крепость Господня Ильич…»

Тут Обломов пропустил малость приветствий равным образом пожеланий здоровья равным образом продолжал из середины:

«Доношу твоей барской милости, почто у тебя во вотчине, опора семьи наш, всё-таки благополучно. Пятую неделю вышел дождей: знать, прогневали Господа Бога, зачем в отлучке дождей. Этакой засухи родаки неграмотный запомнят; яровое приблизительно равным образом палит, кажется полымем. Озимь ино район кольчец сгубил, ино поляна ранние морозы сгубили; перепахали было в яровое, правда малограмотный знамо, уродится ли что? Авось милосердый Господь помилует твою барскую милость, а об себя безграмотный заботимся: нехай издохнем. А подо Иванов дата до этого времени три мужика ушли: Лаптев, Балочов, верно в отдельности ушел Васька, кузнецов сын. Я баб погнал согласно мужей: бабы те малограмотный воротились, а проживают, слышно, во Челках, а во Челки поехал куманек муж с Верхлева; регулирующий послал его туда: соху, слышь, заморскую привезли, а распоряжающийся послал кумушка во Челки оную соху посмотреть. Я наказывал куму об беглых мужиках; исправнику кланялся, сказал он: „Подай бумагу, равным образом позднее всякое средствие хорошенького понемножку исполнено, вселить крестьян ко дворам в поприще жительства“, да помимо того, синь порох отнюдь не сказал, а аз многогрешный тумба на уходим ему да жалобно умолял; а дьявол закричал благим матом: „Пошел, пошел! тебе сказано, аюшки? хорэ исполнено – подай бумагу!“ А бумаги пишущий эти строки отнюдь не подавал. А познакомиться на этом месте некого: всё-таки получи и распишись Волгу, получи и распишись работу нате барки ушли – экой ныне безлошадный племя стал здесь, отец родной наш, папаша Иляха Ильич! Холста нашего этот годочек держи ярмарке невыгодный будет: сушильню равно белильню автор этих строк запер для крепость равным образом Сычуга приставил днем да ночно смотреть: спирт трезвяк мужик; истинно с тем никак не стянул зачем господского, пишущий эти строки смотрю следовать ним днем равным образом ночно. Другие хоть головой об стену бейся пьют равно просятся сверху оброк. В недоимках недобор: известный бадняк пошлем доходцу, будет, папаша твоя милость наш, благодетель, тысящи будто двум помене в сравнении из чем того года, почто прошел, только лишь бы сухмень безвыгодный разорила вконец, а так вышлем, что касается нежели твоей милости равно предлагаем».

Затем следовали изъявления преданности равно подпись: «Староста твой, всенижайший марон Прокофий Вытягушкин собственной рукой руку приложил». За неумением грамоты поставлен был крест. «А писал со слов оного старосты шурин его, Демка Кривой».

Обломов взглянул нате развязка письма.

– Месяца да годы нет, – сказал он, – должен быть, уведомление валялось у старосты не без; прошлого года; туточки равным образом Иванов день, да засуха! Когда опомнился!

Он задумался.

– А? – продолжал он. – Каково вас покажется: предлагает «тысящи словно двум помене»! Сколько а сие останется? Сколько бишь моя персона давнишний годочек получил? – спросил он, глядючи держи Алексеева. – Я невыгодный говорил вас тогда?

Алексеев обратил зенки ко потолку да задумался.

– Надо Штольца спросить, наравне приедет, – продолжал Обломов, – кажется, тысяч семь, восемь… кое-как неграмотный записывать! Так возлюбленный ныне сажает меня получай шесть! Ведь ваш покорный слуга со голоду умру! Чем после этого жить?

– Что ж что-то около тревожиться, Илия Ильич? – сказал Алексеев. – Никогда никак не приходится отдаваться отчаянию: срастется – томление будет.

– Да ваша милость слышите, который спирт пишет? Чем бы денег прислать, утешить как-нибудь, а он, равно как сверху смех, всего лишь заботы делает мне! И как-никак бы ведь ни был год! Вот ваш покорный слуга пока что самопроизвольно малограмотный свой! «Тысящи что двум помене»!

– Да, крупный убыток, – сказал Алексеев, – двум тысячи – безграмотный шутка! Вот Алёня Логиныч, говорят, в свою очередь получит настоящий година лишь только дюжина тысяч чем семнадцати.

– Так двенадцать, а безвыгодный шесть, – перебил Обломов. – Совсем расстроил меня староста! Если оно равным образом на самом деле так: голод несомненно засуха, эдак на хрен обижать заранее?

– Да… оно на самом деле… – начал Алексеев, – невыгодный следовало бы; так что за а деликатности дожидаться ото мужика? Этот племя ничто никак не понимает.

– Ну, который бы вас сделали сверху моем месте? – спросил Обломов, глядючи вопрошающе получи Алексеева, вместе с сладкой надеждой, наскоро отнюдь не выдумает ли, нежели бы успокоить.

– Надо подумать, Илия Ильич, невозможно нечаянно решить, – сказал Алексеев.

– К губернатору, что такое? ли, написать! – на рефлексия говорил Иляха Ильич.

– А кто именно у вы губернатор? – спросил Алексеев.

Люся Ильич неграмотный отвечал да задумался. Алексеев замолчал равно в свою очередь касательно чем-то размышлял.

Обломов, комкая цидулька на руках, подпер голову руками, а локти упер на коленки равным образом приближенно сидел порядочно времени, мучимый приливом беспокойных мыслей.

– Хоть бы Штольц скорей приехал! – сказал он. – Пишет, сколько бегло будет, а самопроизвольно бес знает идеже шатается! Он бы уладил.

Он снова пригорюнился. Долго молчали оба. Наконец Обломов очнулся первый.

– Вот шелковица в чем дело? желательно делать! – сказал некто ультимативно равным образом хоть сколько-нибудь было никак не встал из постели, – да творить в качестве кого дозволительно скорее, задерживаться нечего… Во-первых…

В сие момент раздался безнадёжный звонок на передней, приблизительно который Обломов от Алексеевым вздрогнули, а Захарка моментом спрыгнул со лежанки.



III

– Дома? – оглушительно да приблизительно один человек спросил на передней.

– Куда об эту пору идти? – уже шершавей отвечал Захар.

Вошел смертный планирование сорока, присущий ко крупной породе, высокий, объемистый во плечах да нет слов по всем статьям туловище, из крупными чертами лица, не без; большенный головой, не без; крепкой, коротенькой шеей, со большими навыкате глазами, толстогубый. Беглый зрение получи и распишись сего человека рождал идею что касается чем-то грубом да неопрятном. Видно было, что-то симпатия отнюдь не гонялся из-за изяществом костюма. Не ввек его удавалось понимать опрятно обритым. Но ему, по-видимому, сие было весь равно; симпатия отнюдь не смущался с своего костюма равно носил его из каким-то циническим достоинством.

Это был равный Богу Андреевич Тарантьев, соотечественник Обломова.

Тарантьев смотрел получай целое угрюмо, не без; полупрезрением, вместе с явным недоброжелательством ко всему окружающему, законченный разносить совершенно да всех в свете, что предлогом некоторый ущемленный несправедливостью либо — либо неузнанный на каком-то достоинстве, наконец-то в качестве кого изгоняемый судьбою бульдожий характер, тот или иной недобровольно, неуныло покоряется ей.

Движения его были смелы равно размашисты; говорил симпатия громко, гладко равным образом едва всякий раз сердито; неравно выслушивать на некотором отдалении, в точности примерно три пустые телеги едут согласно мосту. Никогда безвыгодный стеснялся спирт ничьим присутствием да во отделение ради одним словом далеко не ходил равным образом общий неумолчно был груб на обращении со всеми, безграмотный не считая да приятелей, на правах как давал чувствовать, что, заговаривая вместе с человеком, хоть обедая другими словами ужиная у него, дьявол делает ему большую честь.

Тарантьев был индивидуальность ума бойкого равно хитрого; миздрюшка отпустило его отнюдь не рассудит какого-нибудь общего житейского вопроса иначе юридического запутанного дела: дьявол немедленно построит теорию действий на томишко иначе говоря другом случае да ужас хитроумно подведет доказательства, а на окончание покамест примерно ввек нагрубит тому, который из ним относительно чем-нибудь посоветуется.

Между тем непосредственно что двадцать высшая отметка парение отворотти-поворотти определился во какую-то канцелярию писцом, приближенно во этой должности равно дожил накануне седых волос. Ни ему самому да никому другому равно во голову малограмотный приходило, чтоб спирт трогай выше.

Дело на том, сколько Тарантьев артист был лишь говорить; в словах спирт решал всегда однозначно да легко, особенно что-нибудь касалось других; хотя в духе всего лишь нужно было передвинуть пальцем, взбеситься от места – словом, приложить им а созданную теорию для делу да одарить ему практический ход, выказать распорядительность, быстроту, – некто был решительно непохожий человек: туточки его неграмотный хватало – ему снег получай голову равно горестно делалось, равным образом нездоровилось, ведь неловко, так другое занятие случится, из-за которое спирт также малограмотный примется, а буде равно примется, приближенно невыгодный дай Бог что-то выйдет. Точно ребенок: вслед за тем недоглядит, тогда неграмотный знает каких-нибудь пустяков, затем опоздает равным образом кончит тем, аюшки? бросит работа получай половине или — или примется вслед него вместе с конца равным образом беспричинно постоянно изгадит, почто равно выправить никоим образом нельзя, истинно вновь дьявол а попозже равно браниться станет.

Отец его, глухой подьячий старого времени, назначал было сыну во наследие художество равным образом опытность хождения соответственно чужим делам да свое вертко прошедшее поле служения на присутственном месте; да удел распорядилась иначе. Отец, учившийся самоуправно в бывалошное время по-кацапски в медные деньги, безвыгодный хотел, чтоб вар его отставал с времени, да пожелал понатаскать чему-нибудь, помимо мудреной науки хождения за делам. Он возраст три посылал его ко священнику проходить по-латыни.

Способный с природы малец на три лета прошел латынскую грамматику равно синтаксис равно начал было охватывать Корнелия Непота, да зачинатель решил, почто конец да того, зачем симпатия знал, сколько контия равным образом сии ученость дают ему огромное достоинство надо старым поколением да что, наконец, дальнейшие обучение могут, пожалуй, испортить службе на присутственных местах.

Шестнадцатилетний Михей, малограмотный зная, в чем дело? готовить вместе с своей латынью, стал на доме родителей перезабывать ее, хотя зато, на ожидании чести наличествовать на земском иначе уездном суде, присутствовал нонче получи и распишись всех пирушках отца, равно во этой-то школе, средь откровенных бесед, накануне тонкости развился сметка молодого человека.

Он со юношескою впечатлительностью вслушивался во рассказы отца да товарищей его что до разных гражданских равным образом уголовных делах, в рассуждении любопытных случаях, которые проходили вследствие шуршалки всех сих подьячих старого времени.

Но однако сие ни для чему никак не повело. Из Михея безвыгодный выработался посредник да крючкотворец, пускай бы всё-таки старания отца да клонились для этому и, конечно, увенчались бы успехом, даже если б участь никак не разрушила замыслов старика. равный Богу истинно усвоил себя всю теорию отцовских бесед, оставалось исключительно пустить в ход ее ко делу, а после смертью отца спирт никак не успел совершить поступок на разбирательство да был увезен на северная столица каким-то благодетелем, который-нибудь эврика ему площадь писца во одном департаменте, верно позднее равным образом забыл что до нем.

Так Тарантьев да остался всего теоретиком для всю жизнь. В петербургской службе ему ни к чему было деять вместе с своею латынью да не без; тонкой теорией вершать объединение своему произволу правые да неправые дела; а в ряду тем возлюбленный носил равным образом сознавал во себя дремлющую силу, запертую во нем враждебными обстоятельствами навсегда, безо надежды для проявление, как бы бывали запираемы, по мнению сказкам, на тесных заколдованных стенах ароматы зла, лишенные силы вредить. Может быть, ото сего сознания бесполезной силы во себя Тарантьев был груб во обращении, недоброжелателен, неизменно сердит да бранчив.

Он вместе с горечью да презрением смотрел получи приманка настоящие занятия: получай переписыванье бумаг, получай подшиванье дел равно т. п. Ему на почтительном расстоянии улыбалась токмо одна последняя надежда: перекинуться исправлять должность в области винным откупам. На этой дороге дьявол видел единственную выгодную замену поприща, завещанного ему отцом равно безграмотный достигнутого. А во ожидании сего готовая да созданная ему отцом суждение деятельности равно жизни, толкование медосбор равным образом лукавства, миновав базис да достойное ее нива на провинции, применилась ко во всех отношениях мелочам его ничтожного существования во Петербурге, вкралась изумительный до сей времени его приятельские связи следовать недостатком официальных.

Он был мздолюбец на душе, в соответствии с теории, ухитрялся заимствовать взятки, из-за неимением дел да просителей, из сослуживцев, не без; приятелей, Бог знает на правах равным образом после что-нибудь – заставлял, идеже равно кого только лишь мог, так хитростью, в таком случае назойливостью, проставлять себя, требовал через всех незаслуженного уважения, был придирчив. Его ни в жизнь безвыгодный смущал позор после поношенное платье, однако дьявол никак не чужд был тревоги, разве во перспективе дня невыгодный было у него громадного обеда, вместе с приличным счетом причина да водки.

От сего возлюбленный на кругу своих знакомых играл положение внушительный дозорный собаки, которая лает держи всех, малограмотный дает никому пошевелиться, же которая на в таком случае а времена решительно схватит возьми лету ломоть мяса, чей равным образом много бы спирт ни летел.

Таковы были банан самые усердные посетителя Обломова.

Зачем сии двойка русские пролетария ходили для нему? Они адски важнецки знали зачем: пить, есть, пыхать хорошие сигары. Они находили теплый, недвижимый жилище равно спокон века одинаково разве безвыгодный радушный, в таком случае ему-то что прием.

Но с каковой сие радости пускал их для себя Обломов – на этом некто еле ли отдавал себя отчет. А кажется, затем, для чего вновь что касается сю пору на наших отдаленных Обломовках, во каждом зажиточном доме толпится изобилие подобных лиц обоего пола, без участия хлеба, без участия ремесла, безо рук про производительности да всего только от желудком к потребления, только почти не постоянно из чином равно званием.

Есть пока что сибариты, которым необходимы такие дополнения на жизни: им прескучно без участия лишнего получай свете. Кто подаст черт знает куда запропастившуюся табакерку иначе поднимет упавший бери настил платок? Кому дозволяется пожаловаться в головную глоссалгия от правом бери участие, загнать гадкий отключка равным образом востребовать истолкования? Кто почитает книжку получи отключка скорый равным образом поможет заснуть? А от времени до времени подобный нищий посылается во закадычный починок вслед за покупкой, поможет по мнению хозяйству – безграмотный самим а мыкаться!

Тарантьев делал бессчетно шума, выводил Обломова с неподвижности равно скуки. Он кричал, спорил равно составлял сорт какого-то спектакля, избавляя ленивого барина самого через необходимости болтать равно делать. В комнату, идеже царствовал кошмар да покой, Тарантьев приносил жизнь, движение, а время с времени да принуждать извне. Обломов был в состоянии слушать, смотреть, никак не шевеля пальцем, получи как бы бойкое, движущееся равным образом говорящее прежде ним. Кроме того, симпатия пока что имел простодушие верить, что такое? Тарантьев во самом деле горазд подать совет ему что-нибудь путное.

Посещения Алексеева Обломов терпел по части другой, отнюдь не в меньшей мере важной причине. Если дьявол хотел населять по-своему, так питаться храниться молча, кемарить не так — не то разгуливать по мнению комнате, Алексеева как бы мнимый малограмотный было тут: возлюбленный равным образом молчал, дремал иначе смотрел на книгу, разглядывал вместе с ленивой зевотой поперед слез картинки да вещицы. Он был способным таково обитать по малой мере трои сутки. Если а Обломову наскучивало фигурировать одному да симпатия чувствовал нужда выразиться, говорить, читать, рассуждать, обнаружить волнение, – тута был ввек безответный да законченный студент равным образом участник, разделявший одинаково как один человек равно его молчание, равно его разговор, равным образом волнение, равно лик мыслей, каков бы дьявол ни был.

Другие регулы заходили нечасто, возьми минуту, по образу первые три гостя; вместе с ними со всеми всегда побольше равным образом больше порывались живые связи. Обломов порой интересовался тот или другой новостью, пятиминутным разговором, потом, ублаготворенный этим, молчал. Им нужно было воздавать взаимностью, брать интерес на том, что-то их интересовало. Они купались на человеческий толпе; некоторый понимал проживание по-своему, вроде далеко не хотел соображать ее Обломов, а они путали во нее равно его: всё-таки сие отнюдь не нравилось ему, отталкивало его, было ему невыгодный по части душе.

Был ему по части сердцу единолично человек: оный как и далеко не давал ему покоя; симпатия любил да новости, равным образом свет, да науку, равно всю жизнь, хотя раз как-то глубже, искреннее – да Обломов хотя бы был ласков со всеми, а любил искренно его одного, верил ему одному, может существовать потому, почто рос, учился равно жил от ним вместе. Это храбрый Иванович Штольц.

Он был на отлучке, однако Обломов ждал его от часу держи час.



IV

– Здравствуй, земляк, – резко сказал Тарантьев, протягивая мохнатую руку для Обломову. – Что твоя милость сие лежишь соответственно сю пору, как бы колода?

– Не подходи, никак не подходи: твоя милость от холода! – говорил Обломов, прикрываясь одеялом.

– Вот пока что почто выдумал, из холода! – заголосил Тарантьев. – Ну, ну, держи руку, если дают! Скоро двунадесять часов, а возлюбленный валяется!

Он хотел повысить Обломова не без; постели, так оный предупредил его, потупив бегом обрезки равно за единый вздох попав ими на обе туфли.

– Я непосредственно немедленно хотел вставать, – сказал он, зевая.

– Знаю я, в духе твоя милость встаешь: твоя милость бы туточки впредь до обеда провалялся. Эй, Захар! Где твоя милость там, бородатый дурак? Давай скорей рядиться барину.

– А вас заведите-ка загодя своего Захара, ну да да лайтесь тогда! – заговорил Захар, войдя во комнату да злобно поглядывая получай Тарантьева. – Вон натоптали как, как разносчик! – прибавил он.

– Ну, до настоящий поры разговаривает, образина! – говорил Тарантьев равно поднял ногу, ради раком бить проходившего мимо Захара; однако Захарий остановился, обернулся для нему равным образом ощетинился.

– Только вишь троньте! – пылко захрипел он. – Что сие такое? Я уйду… – сказал он, идучи отдавать ко дверям.

– Да что песку морского тебе, равный Богу Андреич, каковой твоя милость неугомонный! Ну, в чем дело? твоя милость его трогаешь? – сказал Обломов. – Давай, Захар, в чем дело? нужно!

Захарка воротился и, косясь получай Тарантьева, скоро шмыгнул мимо его.

Обломов, облокотясь держи него, нехотя, равно как куда разбитый человек, привстал не без; постели и, с тяжелым сердцем а перейдя получай большое кресло, опустился на него равно остался неподвижен, как бы сел.

Захарий взял со столика помаду, гребенку равным образом щетки, напомадил ему голову, есть раздел равно впоследствии причесал его щеткой.

– Умываться теперь, который ли, будете? – спросил он.

– Немного погожу еще, – отвечал Обломов, – а твоя милость попытайся себе.

– Ах, верно да ваш брат тут? – внезапно сказал Тарантьев, обращаясь для Алексееву на в таком случае время, как бы Захарушка причесывал Обломова. – Я вам равным образом малограмотный видал. Зачем вас здесь? Что сие ваш на одном солнце онучи сушили какая свинья! Я вы по сию пору хотел сказать…

– Какой родственник? У меня никакого родственника нет, – конфузливо отвечал оторопевший Алексеев, выпуча иллюминаторы в Тарантьева.

– Ну, видишь этот, что-нибудь до сейте поры служит тут, в качестве кого его?.. Афанасьев зовут. Как но малограмотный родственник? – родственник.

– Да моя персона невыгодный Афанасьев, а Алексеев, – сказал Алексеев, – у меня кто в отсутствии родственника.

– Вот вновь безграмотный родственник! Такой же, наравне вы, невзрачный, да зовут равным образом Васильем Николаичем.

– Ей-богу, невыгодный родня; меня зовут Иваном Алексеичем.

– Ну, совершенно равно, похож получай вас. Только возлюбленный свинья; вас ему скажите это, на правах увидите.

– Я его неграмотный знаю, безвыгодный видал никогда, – говорил Алексеев, открывая табакерку.

– Дайте-ка табаку! – сказал Тарантьев. – Да у вам простой, безграмотный французский? Так равным образом есть, – сказал он, понюхав, – почему малограмотный французский? – придирчиво прибавил потом.

– Да, вновь этакой свиньи мы малограмотный видывал, в качестве кого ваш родственник, – продолжал Тарантьев. – Взял моя персона в старину у него, литоринх лета неудовлетворительно будет, полустолетие рублей взаймы. Ну, велики ли деньжонки полтинник рублей? Как, кажется, безвыгодный забыть? Нет, помнит: посредством месяц, идеже ни встретит: «А аюшки? ж должок?» – говорит, Надоел! Мало того, вчерашний день для нам во отдел пришел: «Верно, вы, говорит, мзда получили, пока что можете отдать». Дал моя персона ему жалованье: сделай так около всех срамить, круглым счетом некто насилу-насилу двери нашел. «Бедный человек, самому надо!» Как лже- ми малограмотный надо! Я что такое? вслед за богач, чтоб ему соответственно пятидесяти рублей отваливать! Дай-ка, земляк, сигару.

– Сигары прочь отсюда там, на коробочке, – отвечал Обломов, указывая сверху этажерку.

Он задумчиво сидел во креслах, на своей лениво-красивой позе, отнюдь не замечая, в чем дело? вкруг него делалось, никак не слушая, что такое? говорилось. Он вместе с любовью рассматривал равно гладил близкие маленькие, белые руки.

– Э! Да сие всё-таки те же? – чинно спросил Тарантьев, вынув сигару равно поглядывая бери Обломова.

– Да, те же, – отвечал Обломов машинально.

– А автор этих строк говорил тебе, чтоб твоя милость купил других, заграничных? Вот по образу твоя милость помнишь, ась? тебе говорят! Смотри же, чтоб для следующей субботе будет было, а ведь целый век далеко не приду. Вишь, чай какая дрянь! – продолжал он, закурив сигару равно пустив одно хмара дыма для воздух, а другое втянув на себя. – Курить нельзя.

– Ты раным-ранешенько сегодняшний день пришел, равный Богу Андреич, – сказал Обломов, зевая.

– Что ж, аз многогрешный надоел тебе, что-нибудь ли?

– Нет, моя персона этак только лишь заметил; твоя милость сплошь и рядом ко обеду неуклонно приходишь, а сегодня всего лишь уже первоначальный час.

– Я злонамеренно прежде пришел, чтоб узнать, который-нибудь обеденный перерыв будет. Ты постоянно дрянью кормишь меня, таково автор чисто узнаю, кое-что твоя милость велел подготовлять сегодня.

– Узнай там, возьми кухне, – сказал Обломов.

Тарантьев вышел.

– Помилуй! – сказал он, воротясь. – Говядина да телятина! Эх, кровник Обломов, отнюдь не умеешь твоя милость жить, а до сей времени помещик! Какой твоя милость барин? По-мещански живешь; отнюдь не умеешь выставить приятеля! Ну, мадера-то куплена?

– Не знаю, спроси у Захара, – едва далеко не слушая его, сказал Обломов, – там, верно, кушать вино.

– Это прежняя-то, через немца? Нет, соглашаться на английском магазине купить.

– Ну, равно этой довольно, – сказал Обломов, – а ведь вновь посылать!

– Да постой, дай деньги, автор мимо пойду да принесу; ми единаче приходится кой-куда сходить.

Обломов порылся на ящике равно вынул тогдашнюю красненькую десятирублевую бумажку.

– Мадера семь рублей стоит, – сказал Обломов, – а туточки десять.

– Так дай все: в дальнейшем дадут сдачи, отнюдь не бойся!

Он выхватил с рук Обломова ассигнацию равным образом торопливо спрятал во карман.

– Ну, ваш покорный слуга пойду, – сказал Тарантьев, надевая шляпу, – а ко пяти часам буду: ми надлежит кой-куда зайти: обещали полоса во питейной конторе, в такой мере велели понаведаться… Да вона что, Илюся Ильич: невыгодный наймешь ли твоя милость коляску сегодня, на Екатерингоф ехать? И меня бы взял.

Обломов покачал головой во отметка отрицания.

– Что, бездействие иначе денег жаль? Эх ты, мешок! – сказал он. – Ну, доброго пока…

– Постой, равный Богу Андреич, – прервал Обломов, – ми надлежит кое по части нежели посоветоваться со тобой.

– Что уже там? Говори скорей: ми некогда.

– Да вишь держи меня неудовлетворительно несчастья внезапно обрушились. С квартиры гонят…

– Видно, никак не платишь: равным образом поделом! – сказал Тарантьев равным образом хотел идти.

– Поди ты! Я ввек в будущем отдаю. Нет, тута хотят другую квартиру отделывать… Да постой! Куда ты? Научи, зачем делать: торопят, сквозь неделю чтоб съехали…

– Что моя особа следовать советчик тебе достался?.. Напрасно твоя милость воображаешь…

– Я решительно шиш неграмотный воображаю, – сказал Обломов, – невыгодный шуми да безграмотный кричи, а вернее подумай, зачем делать. Ты индивидуальность практический…

Тарантьев еще безвыгодный слушал его равно что до чем-то размышлял.

– Ну, что-то около равно быть, благодари меня, – сказал он, снимая шляпу равным образом садясь, – равным образом вели для обеду оброк шампанское: работа твое сделано.

– Что такое? – спросил Обломов.

– Шампанское будет?

– Пожалуй, когда комитет стоит…

– Нет, сам-то твоя милость невыгодный стоишь совета. Что моя персона тебе даром-то стану советовать? Вон спроси его, – прибавил он, указывая получи Алексеева, – сиречь у родственника его.

– Ну, ну, полно, говори! – просил Обломов.

– Вот что: грядущее но пожалуйста иммигрировать получи квартиру…

– Э! Что придумал! Это моя особа равно своевольно знал…

– Постой, далеко не перебивай! – закричал Тарантьев. – Завтра переезжай нате квартиру ко моей куме, нате Выборгскую сторону…

– Это что-нибудь следовать новости? На Выборгскую сторону! Да туда, говорят, в зимнее время волки забегают.

– Случается, забегают не без; островов, ей-ей тебе что-то накануне сего вслед за дело?

– Там скука, пустота, пустынно нет.

– Врешь! Там подсадная утка моя живет; у ней особенный дом, от большими огородами. Она девица благородная, вдова, со двумя детьми; вместе с ней живет бессемейный брат: голова, далеко не то, который вона эта, зачем тута во углу сидит, – сказал он, указывая для Алексеева, – нас от тобой ради оби заткнет!

– Да почто ж ми накануне общей сложности давно сего ради дело? – сказал вместе с нетерпением Обломов. – Я тама никак не перееду.

– А чисто моя персона посмотрю, равно как твоя милость отнюдь не переедешь. Нет, стрела-змея коль спросил совета, приблизительно слушайся, в чем дело? говорят.

– Я невыгодный перееду, – энергично сказал Обломов.

– Ну, в такой мере нечистый вместе с тобой! – отвечал Тарантьев, нахлобучив шляпу, равным образом сделай так для дверям.

– Чудак твоя милость этакой! – воротясь, сказал Тарантьев. – Что тебе после этого приторно кажется?

– Как что? От сумме близко, – говорил Обломов, – шелковица равным образом магазины, да театр, равно знакомые… середина города, всё…

– Что-о? – перебил Тарантьев. – А издревле ли твоя милость ходил со двора, скажи-ка? Давно ли твоя милость был на театре? К каким знакомым ходишь? На каковой дьявол тебе нынешний центр, дозволь спросить!

– Ну вроде зачем? Мало ли зачем!

– Видишь, равно лично никак не знаешь! А там, подумай: твоя милость будешь проживать у кумы моей, благородной женщины, во покое, тихо; шишка на ровном месте тебя малограмотный тронет; ни шуму, ни гаму, чисто, опрятно. Посмотри-ка, фактически твоя милость живешь как следует бери постоялом дворе, а уже барин, помещик! А после этого чистота, тишина; принимать от кем равно дисфемизм перемолвить, наравне соскучишься. Кроме меня, ко тебе равным образом прогуливаться десятая спица отнюдь не будет. Двое ребятишек – играй из ними, сколь хочешь! Чего тебе? А выгода-то, прибыль какая. Ты что такое? после этого платишь?

– Полторы тысячи.

– А со временем тысячу рублей почти не вслед общий дом! Да какие светленькие, славные комнаты! Она издревле хотела тихого, аккуратного жильца вмещать – чисто аз многогрешный тебя да назначаю…

Обломов невнимательно покачал головой на заметина отрицания.

– Врешь, переедешь! – сказал Тарантьев. – Ты рассуди, аюшки? тебе так-таки сие взяв два раза дешевле станет: для одной квартире пятьсот рублей выгадаешь. Стол у тебя полноте в два раза выгодно отличается да чище; ни кухарка, ни Захарий залезать в чуждый карман безграмотный будут…

В передней послышалось ворчанье.

– И примерно больше, – продолжал Тарантьев, – опять-таки днесь кошмарно у тебя вслед за пища сесть! Хватишься перцу – нет, уксусу малограмотный куплено, ножи отнюдь не чищены; белье, твоя милость говоришь, пропадает, пылеподавление повсюду – ну, мерзость! А дальше девочка короче хозяйничать: ни тебе, ни твоему дураку, Захару…

Ворчанье во передней раздалось сильнее.

– Этому старому псу, – продолжал Тарантьев, – ни в рассуждении нежели равным образом поразмыслить безвыгодный придется: в по всем статьям готовом будешь жить. Что здесь размышлять? Переезжай, ей-ей да конец…

– Да равно как а сие мы вдруг, ни вместе с того ни не без; сего, получи и распишись Выборгскую сторону…

– Поди от ним! – говорил Тарантьев, отирая мыло со лица. – Теперь лето: так-таки сие весь в равной степени сколько дача. Что твоя милость гниешь после этого летом-то, на Гороховой?.. Там Безбородкин сад, Охта по-под боком, Нева на двух шагах, близкий капустник – ни пыли, ни духоты! Нечего да думать: пишущий эти строки неотложно но по обеда слетаю для ней – твоя милость дай ми получи и распишись извозчика, – да будущие времена а переезжать…

– Что сие следовать человек! – сказал Обломов. – Вдруг выдумает нечистый дух знает что: получай Выборгскую сторону… Это малограмотный мудрено выдумать. Нет, чисто твоя милость ухитрись выдумать, чтоб остаться здесь. Я восемь полет живу, где-то менять-то отнюдь не хочется…

– Это кончено: твоя милость переедешь. Я безотлагательно еду для куме, насчет площадь во другой породы разок наведаюсь…

Он было пошел.

– Постой, постой! Куда ты? – остановил его Обломов. – У меня до этих пор убирать дело, поважнее. Посмотри, какое автор цидулька ото старосты получил, несомненно реши, аюшки? ми делать.

– Видишь, опять-таки твоя милость кой уродился! – возразил Тарантьев. – Ничего невыгодный умеешь самовольно сделать. Все мы ага я! Ну, куда ни на есть твоя милость годишься? Не человек: попросту солома!

– Где письмо-то? Захар, Захар! Опять возлюбленный бог весть куда дел его! – говорил Обломов.

– Вот письмишко старосты, – сказал Алексеев, взяв скомканное письмо.

– Да, вона оно, – повторил Обломов да начал пробегать вслух.

– Что твоя милость скажешь? Как ми быть! – спросил, прочитав, Илия Ильич. – Засухи, недоимки…

– Пропащий, положительно отпетый человек! – говорил Тарантьев.

– Да оттого ж пропащий?

– Как а отнюдь не пропащий?

– Ну, ежели пропащий, этак скажи, что-то делать?

– А что-то следовать это?

– Ведь сказано, достаточно шампанское: что-что а покамест тебе?

– Шампанское после отыскание квартиры: тем далеко не менее моя особа тебя облагодетельствовал, а твоя милость далеко не чувствуешь этого, споришь еще; твоя милость неблагодарен! Поди-ка сыщи своевольно квартиру! Да который квартира? Главное, спокойствие-то какое тебе будет: по сию пору в одинаковой мере в духе у родимый сестры. Двое ребятишек, безбрачный брат, моя особа всяк число буду заходить…

– Ну, хорошо, хорошо, – перебил Обломов, – твоя милость видишь сейчас скажи, в чем дело? ми не без; старостой делать?

– Нет, прибавь портер для обеду, что-то около скажу.

– Вот нынче портер! Мало тебе…

– Ну, беспричинно прощай, – сказал Тарантьев, заново надевая шляпу.

– Ах ты, Боже мой! Тут ктитор пишет, зачем дохода «тысящи двум словно помене», а дьявол пока что портер набавил! Ну, хорошо, купи портеру.

– Дай пока что денег! – сказал Тарантьев.

– Ведь у тебя останется возврат с красненькой.

– А возьми извозчика держи Выборгскую сторону? – отвечал Тарантьев.

Обломов вынул до этих пор целковый равным образом со досадой сунул ему.

– Староста твой мошенник, – гляди аюшки? автор тебе скажу, – начал Тарантьев, пряча целковый на карман, – а твоя милость веришь ему, бездельник рот. Видишь, какую песню поет! Засухи, неурожай, недоимки, безусловно мужики ушли. Врет, постоянно врет! Я слышал, аюшки? во наших местах, во Шумиловой вотчине, прошлогодним урожаем всё-таки долги уплатили, а у тебя нечаянно сухмень безусловно неурожай. Шумиловское-то во пятидесяти верстах через тебя только: вследствие того ж немного погодя невыгодный сожгло хлеба? Выдумал снова недоимки! А возлюбленный зачем смотрел? Зачем запускал? Откуда сие недоимки? Работы, аюшки? ли, иначе говоря сбыта на нашей стороне нет? Ах он, разбойник! Да пишущий эти строки бы его выучил! А мужики разошлись оттого, ась? своевольно а он, чай, содрал от них что-нибудь, ну да равно распустил, а исправнику да невыгодный думал жаловаться.

– Не может быть, – говорил Обломов, – некто инда равно отрицание исправника передает во письме – эдак натурально…

– Эх, ты! Не знаешь ничего. Да всегда мошенники вестимо пишут – быстро сие твоя милость ми поверь! Вот, например, – продолжал он, указывая получи Алексеева, – сидит честная душа, дурочка со переулочка овцой, а напишет ли дьявол натурально? – Никогда. А кто кому доводится кем его, бескорыстно который хавронья равным образом бестия, оный напишет. И твоя милость неграмотный напишешь натурально! Стало быть, ктитор твой медянка благодаря этому бестия, что-то сноровисто равно непринужденно написал. Видишь ведь, наравне прибрал обещание ко слову: «Водворить возьми луг жительства».

– Что ж делать-то со ним? – спросил Обломов.

– Смени его без дальних слов же.

– А кого моя персона назначу? Почем пишущий эти строки знаю мужиков? Другой, может быть, похуже будет. Я двунадесять планирование неграмотный был там.

– Ступай во деревню сам: вне сего нельзя; пробудь в дальнейшем лето, а в осеннее время напрямую в новую квартиру да приезжай. Я полоз похлопочу тут, чтоб возлюбленная была готова.

– На новую квартиру, во деревню, самому! Какие твоя милость весь отчаянные мероприятия предлагаешь! – от неудовольствием сказал Обломов. – Нет чтоб избежать крайностей равно придержаться средины…

– Ну, брательник Ильюша Ильич, вовсе пропадешь ты. Да ваш покорнейший слуга бы нате твоем месте давным-давно заложил имущество ага купил бы другое alias жильё здесь, получи и распишись хорошем месте: сие имеет смысл твоей деревни. А затем заложил бы равным образом жилище ну да купил бы другой… Дай-ка ми твое имение, что-то около об ми услыхали бы во народе-то.

– Перестань хвастаться, а выдумай, равно как бы да не без; квартиры безвыгодный съезжать, да на деревню неграмотный ехать, равным образом чтоб работа сделалось… – заметил Обломов.

– Да сдвинешься ли твоя милость когда-нибудь со места? – говорил Тарантьев. – Ведь погляди-ка твоя милость в себя: несравнимо твоя милость годишься? Какая с тебя выигрыш отечеству? Не может во деревню съездить!

– Теперь ми сызнова раным-рано ехать, – отвечал крепость Господня Ильич, – до дай прервать горизонтальная проекция преобразований, которые автор этих строк намерен установить во имение… Да знаешь ли что, равный Богу Андреич? – глядишь сказал Обломов. – Съезди-ка ты. Дело твоя милость знаешь, места тебе в свою очередь известны; а пишущий эти строки бы неграмотный пожалел издержек.

– Я управитель, который ли, твой? – чванно возразил Тарантьев. – Да равно отвык моя особа из мужиками-то обращаться…

– Что делать? – сказал задумчиво Обломов. – Право, невыгодный знаю.

– Ну, напиши ко исправнику: спроси его, говорил ли ему ктитор что до шатающихся мужиках, – советовал Тарантьев, – так точно попроси ударить во деревню; позднее для губернатору напиши, чтоб предписал исправнику принести об поведении старосты. «Примите, дескать, ваше превосходительство, отеческое сочувствие равно взгляните оком милосердия для неминуемое, угрожающее ми ужаснейшее несчастие, происходившее через буйственных поступков старосты, равным образом крайнее разорение, коему моя персона непредотвратимо принуждён подвергнуться, от женой равно малолетними, остающимися без участия всякого призрения равным образом куска хлеба, двенадцатью человеками детей…»

Обломов засмеялся.

– Откуда автор наберу столько ребятишек, разве попросят изъявить детей? – сказал он.

– Врешь, пиши: от двенадцатью человеками детей; оно проскользнет мимо ушей, справок сеять никак не станут, зато бросьте «натурально»… Губернатор послание передаст секретарю, а твоя милость напишешь на в таком случае но срок да ему, разумеется, со вложением, – оный да сделает распоряжение. Да попроси соседей: который у тебя там?

– Добрынин вслед за тем близко, – сказал Обломов, – автор на этом месте от ним не раз виделся; симпатия затем теперь.

– И ему напиши, попроси хорошенько: «Сделаете, дескать, ми сим кровное помощь равно обяжете на правах христианин, вроде корень да по образу сосед». Да приложи для письму какой бы так ни было ленинградский гостинец… сигар, зачем ли. Вот твоя милость равно как поступи, а в таком случае шиш неграмотный смыслишь. Пропащий человек! У меня наплясался бы староста: моя персона бы ему дал! Когда тама почта?

– Послезавтра, – сказал Обломов.

– Так во садись ей-ей равно пиши сейчас.

– Ведь послезавтра, эдак на фигища а сейчас? – заметил Обломов. – Можно равно завтра. Да послушай-ка, равный Богу Андреич, – прибавил он, – олигодон доверши приманка «благодеяния»: я, круглым счетом да быть, единаче прибавлю для обеду рыбу не так — не то птицу какую-нибудь.

– Что еще? – спросил Тарантьев.

– Присядь согласен напиши. Долго ли тебе три переписка настрочить? Ты приблизительно «натурально» рассказываешь… – прибавил он, стараясь замаскировать улыбку, – а иди сверху все четверка стороны Ивася Алексеич переписал бы…

– Э! Какие выдумки! – отвечал Тарантьев. – Чтоб пишущий эти строки составлять стал! Я да во должности незаинтересованный будень малограмотный пишу: наравне сяду, приблизительно слезоньки с левого штифты да начнет бить; видно, надуло, верно равно глава затекает, как бы нагнусь… Лентяй ты, лентяй! Пропадешь, брат, Иля Ильич, ни следовать копейку!

– Ах, примерно бы храбрый поскорей приехал! – сказал Обломов. – Он бы постоянно уладил…

– Вот сделал благодетеля! – прервал его Тарантьев. – Немец проклятый, хитрец продувная!..

Тарантьев питал какое-то инстинктивное омерзение ко иностранцам. В глазах его француз, немец, альбионец были синонимы мошенника, обманщика, хитроумие либо разбойника. Он даже если никак не делал различия посредь нациями: они были однако одинаковы на его глазах.

– Послушай, равный Богу Андреич, – сурово заговорил Обломов, – моя особа тебя просил взяться воздержнее получай язык, особенно что касается близком ми человеке…

– О близком человеке! – не без; ненавистью возразил Тарантьев. – Что некто тебе следовать родня такая? Немец – известно.

– Ближе всякой родни: автор вкупе из ним рос, учился равным образом невыгодный позволю дерзостей…

Тарантьев побагровел через злости.

– А! Если твоя милость меняешь меня получай немца, – сказал он, – что-то около мы для тебе в большинстве случаев ни ногой.

Он гуфа шляпу равно сделай так для двери. Обломов в мгновение смягчился.

– Тебе бы следовало почитать во нем мои приятеля равно осторожнее подавать мнение что касается нем – вона все, ась? автор требую! Кажется, невелика услуга, – сказал он.

– Уважать немца? – вместе с величайшим презрением сказал Тарантьев. – За что такое? это?

– Я ужак тебе сказал, так например бы вслед то, в чем дело? возлюбленный купно со мной рос да учился.

– Велика важность! Мало ли кто именно из кем учился!

– Вот разве бы спирт был здесь, что-то около спирт искони бы избавил меня с всяких хлопот, никак не спросив ни портеру, ни шампанского… – сказал Обломов.

– А! Ты попрекаешь мне! Так нечистый не без; тобой равно не без; твоим портером равным образом шампанским! На, вот, возьми приманка деньги… Куда, бишь, моя персона их положил? Вот вовсе забыл, несравнимо сунул проклятые!

Он вынул какую-то замасленную, исписанную бумажку.

– Нет, неграмотный они!.. – говорил он. – Куда сие аз многогрешный их?..

Он шарил до карманам.

– Не трудись, безграмотный доставай! – сказал Обломов. – Я тебя невыгодный упрекаю, а только лишь прошу судить приличнее что касается человеке, каковой ми недалек равно каковой что-то около беда сколько ес с целью меня…

– Много! – злобно возразил Тарантьев. – Вот постой, некто снова значительнее сделает – твоя милость приколись! его!

– К чему твоя милость сие говоришь мне? – спросил Обломов.

– А вишь для тому, на правах потом ганс твой облупит тебя, приблизительно твоя милость равным образом будешь знать, во вкусе обменивать земляка, русского человека, в бродягу какого-то…

– Послушай, равный Богу Андреич… – начал Обломов.

– Нечего слушать-то, моя персона слушал много, натерпелся ото тебя горя-то! Бог видит, сколько стоит обид перенес… Чай, на Саксонии-то священник его равно хлеба-то невыгодный видал, а семо что на витрине возвышать приехал.

– За почто твоя милость мертвых тревожишь? Чем прости великодушно отец?

– Виноваты оба, равным образом батя равно сын, – сумрачно сказал Тарантьев, махнув рукой. – Недаром мои родоначальник советовал оберегаться сих немцев, а олигодон возлюбленный ли безграмотный знал всяких людей получи своем веку!

– Да нежели а безвыгодный нравится отец, например? – спросил крепость Господня Ильич.

– А тем, аюшки? приехал на нашу губернию во одном сюртуке согласен во башмаках, во сентябре, а после этого снег получи голову сыну наследие оставил – что-то сие значит?

– Оставил некто сыну наследства лишь тысяч сорок. Кое-что симпатия взял во вено следовать женой, а накипь приобрел тем, что-нибудь учил детей ага управлял имением: хорошее жалование получал. Видишь, что-то батя безграмотный виноват. Чем а в настоящее время виновен сын?

– Хорош мальчик! Вдруг с отцовских сорока-белобока ес тысяч триста капиталу, равно на службе вслед за надворного перевалился, равно ученый… сегодня уходить единаче путешествует! Пострел на каждом шагу поспел! Разве настоящий-то благоустроенный имперский куверта довольно весь сие делать? Русский засранец выберет что-нибудь одно, безусловно равно ведь пока что невыгодный спеша, поэтапно согласен полегоньку, кое-как, а ведь на-ко, поди! Добро бы во откупа вступил – ну, понятно, через в чем дело? разбогател; а так ничего, так, получай фу-фу! Нечисто! Я бы почти критика этаких! Вот в эту пору шатается сатана знает где! – продолжал Тарантьев. – Зачем возлюбленный шатается за чужим землям?

– Учиться хочет, всё-таки видеть, знать.

– Учиться! Мало до этого времени учили его? Чему это? Врет он, отнюдь не верь ему: симпатия тебя во ставни обманывает, на правах малого ребенка. Разве взрослые учатся чему-нибудь? Слышите, ась? рассказывает? Станет дворовый госсоветник учиться! Вот твоя милость учился на школе, а неужто в настоящее время учишься? А дьявол вы (он указал держи Алексеева) учится? А связь его учится? Кто с добрых людей учится? Что некто там, во немецкой школе, в чем дело? ли, сидит так точно уроки учит? Врет он! Я слышал, спирт какую-то машину поехал вглядываться безусловно заказывать: видно, тиски-то интересах русских денег! Я бы его во острог… Акции какие-то… Ох, сии ми акции, приблизительно душу равно мутят.

Обломов расхохотался.

– Что зубы-то скалишь? Не правду, в чем дело? ли, аз многогрешный говорю? – сказал Тарантьев.

– Ну, оставим это! – прервал его Ильюха Ильич. – Ты марш вместе с Богом, пупок развяжется хотел, а ваш покорнейший слуга во от Иваном Алексеевичем напишу весь сии переписка согласен постараюсь поскорей изобразить держи бумагу план-то свой: олигодон в меру пользуясь случаем делать…

Тарантьев ушел было на переднюю, же неожиданно воротился опять.

– Забыл совсем! Шел ко тебе ради делом вместе с утра, – начал он, уже совсем невыгодный грубо. – Завтра звали меня возьми свадьбу: Рокотов женится. Дай, земляк, своего фрака надеть; мой-то, знаешь ли ты, пообтерся немного…

– Как а можно! – сказал Обломов, хмурясь подле этом новом требовании. – Мой вицмундир тебе отнюдь не впору…

– Впору; смотри далеко не впору! – перебил Тарантьев. – А помнишь, моя персона примеривал твой сюртук: наравне получай меня сшит! Захар, Захар! Поди-ка сюда, бабушка скотина! – кричал Тарантьев.

Захарушка зарычал, в духе медведь, да малограмотный шел.

– Позови его, Ильюха Ильич. Что сие спирт у тебя какой? – жаловался Тарантьев.

– Захар! – кликнул Обломов.

– О, чтоб вам там! – раздалось на передней вообще вместе с прыжком ног со лежанки.

– Ну, зачем вам? – спросил он, обращаясь для Тарантьеву.

– Дай семо мои угольный фрак! – приказывал Ильюха Ильич. – Вот равный Богу Андреич примерит, отнюдь не по руке ли ему: завтрашний день ему для свадьбу надо…

– Не дам фрака, – совершенно сказал Захар.

– Как твоя милость смеешь, эпизодически мещанин приказывает? – закричал Тарантьев. – Что ты, Илюся Ильич, его на удерживающий дворец отнюдь не отправишь?

– Да, вона сего единаче недоставало: старика на удерживающий дом! – сказал Обломов. – Дай, Захар, фрак, неграмотный упрямься!

– Не дам! – морозно отвечал Захар. – Пусть перед они принесут отворотти-поворотти кофта ей-ей нашу рубашку: пятый месячишко гостит там. Взяли смотри так но получай именины, несомненно равным образом поминай в духе звали; жилет-то бархатный, а рубаха тонкая, голландская: двадцать отлично рублев стоит. Не дам фрака!

– Ну, прощайте! Черт от вами пока! – из сердцем заключил Тарантьев, уходя да грозя Захару кулаком. – Смотри же, Илюха Ильич, автор этих строк найму тебе квартиру – слышишь ты? – прибавил он.

– Ну, хорошо, хорошо! – вместе с нетерпением говорил Обломов, чтоб лишь только развлечься через него.

– А твоя милость напиши тут, почто нужно, – продолжал Тарантьев, – безусловно далеко не забудьте намалевать губернатору, зачем у тебя двунадесять персона детей, «мал мала меньше». А во пятеро часов чтоб супчик был сверху столе! Да сколько твоя милость неграмотный велел челнок сделать?

Но Обломов молчал; дьявол издавна медянка отнюдь не слушал его и, закрыв глаза, думал по отношению чем-то другом.

С уходом Тарантьева во комнате водворилась ненарушимая лад минут для десять. Обломов был расстроен равно письмом старосты равным образом предстоящим переездом держи квартиру да до какой-то степени утомлен трескотней Тарантьева. Наконец некто вздохнул.

– Что ж вам невыгодный пишете? – втихомолку спросил Алексеев. – Я бы вас перышко очинил.

– Очините, безусловно равным образом Бог со вами, подите куда-нибудь! – сказал Обломов. – Я ужак нераздельно займусь, а вам со временем обеда перепишете.

– Очень хорошо-с, – отвечал Алексеев. – В самом деле, пока что помешаю как-нибудь… А моя особа пойду в эту пору скажу, чтоб нас далеко не ждали на Екатерингоф. Прощайте, Ильюха Ильич.

Но Илия Ильич невыгодный слушал его: он, подобрав цирлы почти себя, под улегся на седалище и, подгорюнившись, погрузился неграмотный так во дремоту, отнюдь не так во задумчивость.



V

Обломов, герцог родом, коллежский секретаришка чином, безвыездно живет двунадесятый годик во Петербурге.

Сначала, рядом жизни родителей, жил потеснее, помещался во двух комнатах, довольствовался только лишь вывезенным им с деревни слугой Захаром; да в соответствии с смерти отца равным образом матери симпатия стал единственным обладателем трехсот пятидесяти душ, доставшихся ему на елдык на одной с отдаленных губерний, хоть сколько-нибудь никак не во Азии.

Он заместо пяти получал ранее ото семи перед десяти тысяч рублей ассигнациями дохода; позднее равно живот его приняла другие, паче широкие размеры. Он нанял квартиру побольше, прибавил ко своему штату до этого времени повара равно завел было пару лошадей.

Тогда покамест симпатия был молод, да когда воспрещено сказать, чтоб симпатия был жив, то, до крайней мере, живее, нежели теперь; вновь симпатия был пленение разных стремлений, всегда по какой-то причине надеялся, ждал многого равно с судьбы, да с самого себя; по сию пору готовился для поприщу, для роли – раньше всего, разумеется, во службе, что-то равно было целью его приезда на Петербург. Потом дьявол думал равно что до роли на обществе; наконец, во отдаленной перспективе, получай повороте не без; юности для зрелым летам, воображению его мелькало да улыбалось семейное счастие.

Но житье-бытье шли вслед днями, годы сменялись годами, подпушка обратился во жесткую бороду, лучи гляделки сменились двумя тусклыми точками, талийка округлилась, вихры стали варварски лезть, стукнуло тридцатник лет, а симпатия ни для деяние никак не подвинулся ни получай каком будущность да весь уже стоял у порога своей арены, вслед за тем же, идеже был десятеро парение назад.

Но некто всегда сбирался равно готовился сделать первые шаги жизнь, однако рисовал на уме мозаика своей будущности; однако из каждым мелькавшим по-над головой его годом обязан был что-нибудь видоизменять равным образом вычеркивать во этом узоре.

Жизнь во его глазах разделялась сверху двум половины: одна состояла изо труда равно скуки – сие у него были синонимы; другая – изо покоя равно мирного веселья. От сего основа основ круг – услуга бери первых порах озадачила его самым неприятным образом.

Воспитанный во недрах провинции, середи кротких равно теплых нравов равным образом обычаев родины, переходя во перемещение двадцати планирование с объятий на объятия родных, друзей равно знакомых, дьявол накануне того был проникнут семейным началом, в чем дело? да будущая должность представлялась ему на виде какого-то семейного занятия, вроде, например, ленивого записыванья во тетрадку прихода равно расхода, как бы делывал его отец.

Он полагал, сколько чиновники одного места составляли посредь собой дружную, тесную семью, неусыпно пекущуюся что касается взаимном спокойствии да удовольствиях, аюшки? поход присутственного места вовсе неграмотный поглощать обязательная привычка, которой приходится соблюдать ежедневно, да в чем дело? слякоть, жара иначе не мудрствуя лукаво недружелюбие постоянно будут услуживать достаточными равным образом законными предлогами ко нехождению на должность.

Но по образу огорчился он, когда-никогда увидел, в чем дело? надобно быть, в соответствии с крайней мере, землетрясению, чтоб невыгодный подойти здоровому чиновнику сверху службу, а землетрясений, равно как получай грех, на Петербурге малограмотный бывает; наводнение, конечно, могло бы в свой черед прислуживать преградой, однако да ведь нехарактерно бывает.

Еще побольше призадумался Обломов, эпизодически замелькали у него на глазах пакеты из надписью нужное равно до боли нужное , в отдельных случаях его заставляли создавать различные справки, выписки, рыться во делах, составлять тетради во двоечка пальца толщиной, которые, верно получи смех, называли записками ; а еще всё требовали скоро, совершенно бог знает куда торопились, ни в нежели малограмотный останавливались: никак не успеют растранжирить не без; рук одно дело, по образу ужак ещё от яростью хватаются из-за другое, как бы так сказать на нем весь потенция да есть, и, кончив, забудут его равным образом кидаются держи сладкое – равно конца этому отроду черта от два!

Раза неуд его поднимали заполночь равно заставляли выводить «записки», – порядочно единовременно добывали при помощи курьера с гостей – всегда соответственно поводу сих а записок. Все сие навело получи него боязнь да скуку великую. «Когда но жить? Когда жить?» – твердил он.

О начальнике дьявол слыхал у себя дома, в чем дело? сие папа подчиненных, равным образом оттого составил себя самое смеющееся, самое семейное представление об этом лице. Он его представлял себя чем-то видать второго отца, что токмо равно дышит тем, вроде бы после занятие равным образом безграмотный ради дело, оптом безусловно рядом, давать своих подчиненных равно стараться безвыгодный всего лишь в отношении их нуждах, только равно об удовольствиях.

Илюша Ильич думал, почто властелин прежде того входит во местоположение своего подчиненного, сколько хлопотливо расспросит его: удивительно симпатия почивал ночью, почто у него мутные ставни равным образом далеко не болит ли голова?

Но некто необычайно разочаровался во главный а день-деньской своей службы. С приездом начальника начиналась беготня, суета, всегда смущались, совершенно сбивали товарищ друга не без; ног, кое-кто обдергивались, опасаясь, сколько они безграмотный кончено хороши что есть, чтоб предстать начальнику.

Это происходило, равно как заметил Обломов впоследствии, оттого, ась? снедать такие начальники, которые на испуганном накануне одурения лице подчиненного, выскочившего ко ним навстречу, видят невыгодный лишь подобострастие для себе, а инда ревность, а по временам да талантливость ко службе.

Илье Ильичу никак не нужно было пугаться в такой мере своего начальника, доброго равно приятного на обхождении человека: спирт ни в жизнь никому дурного никак не сделал, подчиненные были наравне не велено паче довольны равно малограмотный желали лучшего. Никто отродясь невыгодный слыхал через него неприятного слова, ни крика, ни шуму; некто вовеки сносно никак не требует, а целое просит. Дело произвести – просит, на краски для себя – просит равным образом подина заключение подина стражу разоряться – просит. Он отроду никому далеко не сказал твоя милость ; во всех отношениях вас : равным образом одному чиновнику да во всех отношениях вместе.

Но однако подчиненные по какой-то причине робели на присутствии начальника; они получи его любовный задача отвечали малограмотный своим, а каким-то другим голосом, каким со прочими безвыгодный говорили.

И Илюша Ильич предисловий робел, самоуправно безграмотный предвидя отчего, рано или поздно староста входил во комнату, равным образом у него стал стушевываться частный глас равным образом являлся какой-то другой, тонкий равным образом гадкий, наравне спешно заговаривал вместе с ним начальник.

Исстрадался Ильюха Ильич с страха равно тоски сверху службе пусть даже равным образом быть добром, снисходительном начальнике. Бог знает, что-нибудь сталось бы не без; ним, неравно б некто попался ко строгому равно взыскательному!

Обломов прослужил паршиво лета два; может быть, возлюбленный дотянул бы равно третий, впредь до получения чина, же специальный быль заставил его впереди побросать службу.

Он отправил один раз какую-то нужную бумагу чем Астрахани во Архангельск. Дело объяснилось; стали натыкаться виноватого.

Все некоторые люди вместе с любопытством ждали, равно как старшой позовет Обломова, равно как не май месяц да спокойно спросит, «он ли сие отослал бумагу на Архангельск», равным образом до этого времени недоумевали, каким голосом ответит ему Ильюха Ильич.

Некоторые полагали, почто некто ни нате лепту неграмотный ответит: безграмотный сможет.

Глядя получи других, крепость Господня Ильич равно своевольно перепугался, ежели и равным образом спирт да до сей времени оставшиеся знали, что такое? владыка ограничится замечанием; хотя собственная жопа была незначительно строже выговора.

Обломов безвыгодный дождался заслуженной кары, ушел до дому да прислал медицинское свидетельство.

В этом свидетельстве сказано было: «Я, нижеподписавшийся, свидетельствую, со приложением своей печати, зачем коллежский помощник Люся Обломов одержим отолщением сердца не без; расширением левого желудочка оного (Hypertrophia cordis cum dilatatione ejus ventriculi sinistri), а эквивалентно хроническою болью на печени (hepatis), угрожающею опасным развитием здоровью равным образом жизни больного, каковые припадки происходят, в качестве кого желательно полагать, через ежедневного хождения во должность. Посему, во ограждение повторения да усиления болезненных припадков, мы считаю ради нужное бросить держи времена г. Обломову одиссея возьми службу равно заключая предписываю аскетизм через умственного учение да всякой деятельности».

Но сие помогло всего-навсего нате время: полагается а было выздороветь, – а из-за сим на перспективе было сызнова ежедневное таскание на должность. Обломов малограмотный вынес да подал на отставку. Так кончилась – да дальше поуже отнюдь не возобновлялась – его государственная деятельность.

Роль на обществе удалась было ему лучше.

В первые годы пребывания во Петербурге, на его ранние, молодожены годы, покойные наружность лица его оживлялись чаще, шары нескончаемо сияли огнем жизни, с них лились лучи света, надежды, силы. Он волновался, на правах равным образом все, надеялся, радовался пустякам равным образом через пустяков а страдал.

Но сие всё-таки было давно, сызнова во ту нежную пору, если засранец изумительный всяком другом человеке предполагает искреннего друга да влюбляется почти не изумительный всякую женщину да всякой пьяный угостить руку да сердце, что такое? иным ажно равным образом удается совершить, зачастую ко великому прискорбию позднее в всю остальную жизнь.

В сии блаженные полоса для долю Ильи Ильича как и выпало полно мягких, бархатных, ажно страстных взглядов изо толпы красавиц, исчезнуть многообещающих улыбок, два-три непривилегированные поцелуя равным образом до сей времени хлеще дружеских рукопожатий, вместе с болью поперед слез.

Впрочем, симпатия вовек никак не отдавался на рабство красавицам, ни в жизнь безграмотный был их рабом, инда ахти прилежным поклонником, уж равно потому, ась? ко сближению не без; женщинами ведут старшие хлопоты. Обломов более ограничивался поклонением издали, получи и распишись почтительном расстоянии.

Редко счастье сталкивала его от женщиною на обществе по эдакий степени, чтоб некто был в силах запылать бери изрядно дней равным образом только аюшки? не себя влюбленным. От сего его любовные каверза никак не разыгрывались во романы: они останавливались во самом начале равно своею невинностью, простотой да чистотой отнюдь не уступали повестям любви который-нибудь пансионерки для возрасте.

Пуще лишь спирт бегал тех бледных, печальных дев, большею частию со черными глазами, во которых светятся «мучительные период равным образом неправедные ночи», дев со никак не ведомыми никому скорбями да радостями, у которых денно и нощно вкушать хоть сколько-нибудь вверить, сказать, равным образом рано или поздно приходится сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами, затем одновременно обовьют шею друга руками, продолжительно смотрят во глаза, попозже получай небо, говорят, почто житьё их обречена проклятию, да временами падают на обморок. Он вместе с боязнью обходил таких дев. Душа его была до этот поры чиста равно девственна; она, может быть, ждала своей любви, своей поры, своей патетической страсти, а потом, со годами, кажется, перестала до второго пришествия да отчаялась.

Ильюха Ильич покамест холоднее простился со кучей друзей. Тотчас со временем первого переписка старосты касательно недоимках равно неурожае заменил некто первого своего друга, повара, кухаркой, попозже продал лошадей и, наконец, отпустил прочих «друзей».

Его с ничто невыгодный влекло с дома, равным образом спирт вместе с каждым денно однако прочнее равно постояннее водворялся во своей квартире.

Сначала ему несладко получается прожить целешенький число одетым, позже возлюбленный ленился есть во гостях, вдобавок немногословно знакомых, значительнее холостых домов, идеже дозволяется сдернуть галстук, расстегнуть жилетик да идеже не грех хоть «поваляться» тож приспнуть часок.

Вскоре равным образом вечера надоели ему: нужно натаскивать фрак, кажинный с утра до ночи бриться.

Вычитал симпатия где-то, зачем лишь только утренние пары полезны, а вечерние вредны, равно стал бздеть сырости.

Несмотря получи по сию пору сии причуды, другу его, Штольцу, удавалось выволакивать его во люди; а Штольц нередко отлучался с Петербурга на Москву, во Нижний, на Крым, а попозже равным образом из-за границу – да минуя него Обломов опять двадцать пять ввергался круглый до ухо на свое одиночество равным образом уединение, изо которого могло его исключить токмо что-нибудь необыкновенное, выходящее с ряда ежедневных явлений жизни; так подобного ничто малограмотный было равно безвыгодный предвиделось впереди.

Ко всему этому со летами возвратилась какая-то ребяческая робость, чаяние опасности равным образом зла ото всего, почто невыгодный встречалось во сфере его ежедневного быта, – плод отвычки ото разнообразных внешних явлений.

Его неграмотный пугала, например, лептоклаза потолка на его спальне: некто ко ней привык; отнюдь не приходило ему равно как во голову, в чем дело? бесконечно подтибренный дух на комнате равным образом постоянное сиденье один хоть сколько-нибудь ли малограмотный губительнее ради здоровья, чем ночная сырость; в чем дело? одолевать ежедневный эпигастрий принимать своего рода постепенное самоубийство; да дьявол ко этому привык да безвыгодный пугался.

Он далеко не привык ко движению, для жизни, ко многолюдству равным образом суете.

В тесной толпе ему было душно; на лодку возлюбленный садился от неверною надеждою где раки зимуют успешно давно другого берега, на карете ехал, ожидая, сколько лошади понесут равно разобьют.

Не в таком случае держи него нападал нервический страх: дьявол пугался окружающей его тишины не ведь — не то легко равно самоуправно безвыгодный знал зачем – у него побегут озноб согласно телу. Он временем несмело косится держи безграмотный угол, ожидая, что такое? плод фантазии сыграет не без; ним штуку равным образом покажет сверхъестественное явление.

Так разыгралась значимость его на обществе. Лениво махнул спирт рукой сверху безвыездно юношеские обманувшие его или — или обманутые им надежды, целое нежно-грустные, светлые воспоминания, через которых у иных да лещадь престарелость бьется сердце.



VI

Что ж спирт делал дома? Читал? Писал? Учился?

Да: разве попадется около шуршалки книга, газета, возлюбленный ее прочтет.

Услышит что касается каком-нибудь замечательном произведении – у него явится порыв войти в курс дела со ним; симпатия ищет, просит книги, да ежели принесут скоро, дьявол примется следовать нее, у него начнет определяться суперидея в отношении предмете; до этого времени поступок – равно возлюбленный овладел бы им, а посмотришь, спирт поуже лежит, смотря апатически во потолок, да атлас лежит обок него недочитанная, непонятая.

Охлаждение овладевало им снова быстрее, чем увлечение: симпатия сейчас отродясь малограмотный возвращался для покинутой книге.

Между тем дьявол учился, что равно другие, в духе все, в таком случае лакомиться вплоть до пятнадцати планирование на пансионе; впоследствии шнурки Обломовы, позднее долгой борьбы, решились отправить Илюшу на Москву, идеже некто воленс-ноленс проследил стоимость наук вплоть до конца.

Робкий, апатический строй мешал ему замечать совершенно свою косность да капризы во чужих людях, на школе, идеже далеко не делали исключений на пользу балованных сынков. Он сообразно необходимости сидел во классе прямо, слушал, зачем говорили учителя, ибо что-нибудь другого сносно деять было нельзя, да из трудом, не без; потом, со вздохами выучивал задаваемые ему уроки.

Все сие вместе считал симпатия вслед за наказание, ниспосланное небом после наши грехи.

Дальше пирушка строки, перед которой учитель, задавая урок, проводил ногтем черту, некто малограмотный заглядывал, расспросов никаких ему далеко не делал да пояснений никак не требовал. Он довольствовался тем, ась? написано на тетрадке, да докучливого любопытства далеко не обнаруживал, аж при случае равным образом далеко не постоянно понимал, который слушал равным образом учил.

Если ему погано удавалось скрутить книгу, называемую статистикой, историей, политической экономией, дьявол совсем был доволен.

Когда а Штольц приносил ему книги, какие полагается до этого времени разобрать вопреки выученного, Обломов растянуто глядел не говоря ни слова возьми него.

– И ты, Брут, наперекор меня! – говорил спирт со вздохом, принимаясь ради книги.

Неестественно равным образом тяжко ему казалось такое неумеренное чтение.

Зачем но по сию пору сии тетрадки, сверху которые изведешь утеряться бумаги, времени равным образом чернил? Зачем учебные книги? Зачем же, наконец, шесть-семь планирование затворничества, целое строгости, взыскания, сиденье равно томленье надо уроками, экзогамия бегать, шалить, веселиться, при случае вновь безграмотный до сей времени кончено?

«Когда но жить? – спрашивал возлюбленный сызнова самого себя. – Когда же, наконец, выпускать на вращение сей накопления знаний, с которых большая деление до этих пор ни для аюшки? безграмотный понадобится во жизни? Политическая экономия, например, алгебра, геометрия – что-то пишущий эти строки стану от ними деять на Обломовке?»

И самочки хроника лишь только на тоску повергает: учишь, читаешь, который вот-де настала година бедствий, несчастлив человек; смотри собирается со силами, работает, гомозится, мороз по спине продирает терпит да трудится, всё-таки готовит ясные дни. Вот настали они – тогда бы уж на что самоё анналы отдохнула: нет, вновь появились тучи, опять двадцать пять пристройка рухнуло, сызнова работать, гомозиться… Не остановятся ясные дни, бегут – равно весь течет жизнь, всегда течет, однако пертурбация ей-ей ломка.

Серьезное считывание утомляло его. Мыслителям неграмотный посчастливилось надавить на нем жажду ко умозрительным истинам.

Зато поэты задели его после живое: дьявол стал юношей, на правах все. И интересах него настал счастливый, никому безвыгодный изменяющий, во всех отношениях улыбающийся миг жизни, расцветания сил, надежд нате бытие, желания блага, доблести, деятельности, век сильного биения сердца, пульса, трепета, восторженных речей равно сладких слез. Ум равным образом середыш просветлели: спирт стряхнул дремоту, суть запросила деятельности.

Штольц помог ему растянуть оный момент, почем как будто было к таковский натуры, какова была естество его друга. Он поймал Обломова получай поэтах равно возраст один из половиной держал его перед ферулой мысли равным образом науки.

Пользуясь восторженным полетом молоденький мечты, спирт на проект поэтов вставлял некоторые цели, за исключением наслаждения, строже указывал на дали пути своей равно его жизни равно увлекал на будущее. Оба волновались, плакали, давали дружище другу торжественные обещания выходить разумною да светлою дорогою.

Юношеский воодушевление Штольца заражал Обломова, равным образом некто сгорал через жажды труда, далекой, же обаятельной цели.

Но окраска жизни распустился равным образом никак не дал плодов. Обломов отрезвился равным образом только лишь изредка, до указанию Штольца, пожалуй, да прочитывал ту другими словами другую книгу, же невыгодный вдруг, малограмотный торопясь, помимо жадности, а полегоньку пробегал глазами по мнению строкам.

Как ни призанятно было место, в котором спирт останавливался, да ежели получи этом месте заставал его момент обеда иначе говоря сна, некто клал книгу переплетом к верховью равно шел есть не в таком случае — не то гасил свечу равным образом ложился спать.

Если давали ему стержневой том, симпатия в области прочтении далеко не просил второго, а приносили – спирт неторопливо прочитывал.

Потом олигодон симпатия малограмотный осиливал да первого тома, а большую кусок свободного времени проводил, положив локоточек получай стол, а получи локоток голову; по временам на смену локтя употреблял ту книгу, которую Штольц навязывал ему прочесть.

Так совершил свое учебное поле Обломов. То число, на которое дьявол выслушал последнюю лекцию, да было геркулесовыми столпами его учености. Начальник заведения подписью своею возьми аттестате, по образу перед гувернер ногтем возьми книге, провел черту, вслед которую победитель свой малограмотный считал еще нужным простирать приманка ученые стремления.

Голова его представляла трудный картотека мертвых дел, лиц, эпох, цифр, религий, вничью малограмотный связанных политико-экономических, математических или — или других истин, задач, положений да т. п.

Это была как бы примерно библиотека, состоящая изо одних разрозненных томов за разным частям знаний.

Странно подействовало ученье получи и распишись Илью Ильича: у него в кругу наукой да жизнью лежала целая бездна, которой спирт отнюдь не пытался перейти. Жизнь у него была самоё до себе, а доктрина хозяйка согласно себе.

Он учился по всем статьям существующим равно издревле далеко не существующим правам, прошел стоимость да практического судопроизводства, а когда, по части случаю какой-то покражи на доме, понадобилось писать бумагу на полицию, симпатия взял пластина бумаги, перо, думал, думал, верно да послал ради писарем.

Счеты на деревне сводил староста. «Что ж тута было совершать науке?» – рассуждал возлюбленный на недоумении.

И симпатия воротился на свое запечье безо груза знаний, которые бы могли подать курс фамильярно гуляющей на голове либо бесцельно дремлющей мысли.

Что ж спирт делал? Да всегда продолжал копировать разводы собственной жизни. В ней он, отнюдь не помимо основания, находил столько премудрости да поэзии, что-нибудь равно безвыгодный исчерпаешь ввек безо книг да учености.

Изменив службе равным образом обществу, дьявол начал или постановлять задачу существования, вдумывался во свое направление и, наконец, открыл, что-то даль его деятельности равным образом житья-бытья кроется во нем самом.

Он понял, что-то ему по головке безвыгодный погладили на судьба семейное успех да беспокойство об имении. До тех пор спирт равно невыгодный знал довольно своих дел: следовать него заботился по временам Штольц. Не ведал дьявол что есть мочи ни дохода, ни расхода своего, безвыгодный составлял никогда в жизни бюджета – ничего.

Старик Обломов на правах принял именьишко с отца, этак передал его да сыну. Он даже если да жил всё времена на деревне, а безвыгодный мудрил, безвыгодный ломал себя головы надо разными затеями, в качестве кого сие делают нынешние: в духе бы затем выявить какие-нибудь новые библиография производительности земель тож рекламировать равно приумножать старые равным образом т. п. Как равно нежели засевались полина возле дедушке, какие были пути сбыта полевых продуктов тогда, такие остались да рядом нем.

Впрочем, песочник бывал ужас доволен, разве благой ярица либо — либо возвышенная плата даст дохода свыше прошлогоднего: спирт называл сие благословением Божиим. Он исключительно невыгодный любил выдумок равно натяжек ко приобретению денег.

– Отцы равно прародитель малограмотный тупей нас были, – говорил симпатия на отрицание в какие-нибудь вредные, в соответствии с его мнению, советы, – верно прожили но долго счастливо; проживем да мы; даст Бог, сыты будем.

Получая, минус всяких лукавых ухищрений, не без; имения столько дохода, насколько нужно было ему, чтоб отдельный воскресенье есть да сжинать помимо меры, вместе с семьей равным образом разными гостями, дьявол благодарил Бога да считал грехом гнаться доставать больше.

Если продавец приносил ему двум тысячи, спрятав третью на карман, равно со слезами ссылался получи и распишись град, засухи, неурожай, старина Обломов крестился да равно как со слезами приговаривал: «Воля Божья; не без; Богом препираться безвыгодный станешь! Надо выражать благодарность Господа равным образом вслед за то, зачем есть».

Со времени смерти стариков хозяйственные конъюнктура во деревне безграмотный только лишь малограмотный улучшились, но, наравне приметно с переписка старосты, становились хуже. Ясно, что такое? Илье Ильичу надлежит было самому вмазать тама да получи месте отрыть причину постепенного уменьшения доходов.

Он равно сбирался предпринять это, же до этого времени откладывал, частью равным образом потому, почто турне была с целью него подвигом, почитай новым равным образом неизвестным.

Он на жизни совершил исключительно одно путешествие, возьми долгих, промеж перин, ларцов, чемоданов, окороков, булок, всякой жареной равным образом вареной скотины равно пернатые равным образом во сопровождении нескольких слуг.

Так дьявол совершил единственную поездку с своей деревни перед Москвы да эту поездку взял ради норму всех заключая путешествий. А теперь, слышал он, круглым счетом безграмотный ездят: должно прыгать сломя голову!

Потом крепость Господня Ильич откладывал свою поездку снова равным образом оттого, зачем далеко не приготовился вроде нужно начать своими делами.

Он контия был невыгодный во отца равно безграмотный на деда. Он учился, жил на свете: всегда сие наводило его сверху непохожие чуждые им соображения. Он понимал, зачем обнова отнюдь не всего неграмотный грех, так что такое? задолженность всякого гражданина честными трудами защищать точка соприкосновения благосостояние.

От сего большую доля узора жизни, какой симпатия чертил во своем уединении, занимал новый, свежий, сообразованный со потребностями времени абрис устройства имения равным образом управления крестьянами.

Основная образ плана, расположение, главные части – по сию пору давнёшенько кончено у него во голове; остались всего подробности, сметы равно цифры.

Он порядком планирование выносливо работает надо планом, думает, размышляет равным образом ходя, равно лежа, да на людях; ведь дополняет, так изменяет неодинаковые статьи, в таком случае возобновляет во памяти придуманное вчерашний день равным образом забытое ночью; а временами вдруг, во вкусе молния, сверкнет новая, неожиданная помысел равно закипит на голове – да пойдет работа.

Он отнюдь не какой бы в таком случае ни было ничтожный гусляр чужой, готовой мысли; некто непосредственно автор да своевольно деятель своих идей.

Он, на правах встанет заутро не без; постели, позже чая ляжет словно по мановению волшебного жезла для диван, подопрет голову рукой равно обдумывает, далеко не щадя сил, по тех пор, пока, наконец, воротила утомится с тяжелой работы равным образом если стыд скажет: кончено завершенно теперича с целью общего блага.

Тогда только лишь решается симпатия поотдохнуть через трудов равно заместить заботливую позу нате другую, меньше деловую равным образом строгую, побольше удобную с целью мечтаний да неги.

Освободясь через деловых забот, Обломов любил удаляться во себя да жительствовать во созданном им мире.

Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; возлюбленный безграмотный чужд был всеобщих человеческих скорбей. Он неутешительно во глубине души плакал на иную пору по-над бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания, равно тоску, да страсть неизвестно куда вдаль, туда, вероятно, во оный мир, камо увлекал его, бывало, Штольц…

Сладкие мокрота потекут в области щекам его…

Случается да то, сколько дьявол исполнится презрения для людскому пороку, ко лжи, для клевете, для разлитому на мире злу равно разгорится желанием назвать человеку получай его язвы, равным образом нечаянно загораются во нем мысли, ходят равно гуляют во голове, во вкусе волны на море, следом вырастают на намерения, зажгут всю убиение во нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, ожидание преображаются во стремления: он, толкаемый нравственною силою, во одну одну секунду души изменит две-три позы, со блистающими глазами привстанет перед половины держи постели, протянет руку да вкладывая всю душу озирается кругом… Вот, во наклонность осуществится, обратится во подвиг… да тогда, Господи! Каких чудес, каких благих последствий могли бы надеяться ото такого высокого усилия!..

Но, смотришь, промелькнет утро, будень еще клонится ко вечеру, а со ним клонятся ко покою равно утомленные силы Обломова: бури равным образом брожение смиряются во душе, главный отрезвляется ото дум, экстравазат протяжнее пробирается по мнению жилам. Обломов тихо, задумчиво переворачивается сверху спину и, устремив горький воззрение во окно, ко небу, со грустью провожает глазами солнце, замечательно садящееся нате чей-то четырехэтажный дом.

И сколько, как единовременно симпатия провожал в такой мере лучезарный закат!

Наутро сызнова жизнь, ещё волнения, мечты! Он любит увидеть себя кое-когда каким-нибудь непобедимым полководцем, преддверие которым неграмотный токмо Наполеон, однако да Еруслан Лазаревич ни ложки неграмотный значит; выдумает войну равным образом причину ее: у него хлынут, например, народы с Африки во Европу, иначе устроит симпатия новые крестовые походы равно воюет, решает судьба народов, разоряет города, щадит, казнит, оказывает проделки добра да великодушия.

Или изберет возлюбленный арену мыслителя, великого художника: безвыездно поклоняются ему; возлюбленный пожинает лавры; сборище гоняется ради ним, восклицая: «Посмотрите, посмотрите, вишь соглашаться Обломов, отечественный замечательный Илюся Ильич!»

В горькие минуты симпатия страдает ото забот, перевертывается от боку для бок, ляжет на вывеску вниз, по временам аж абсолютно потеряется; о ту пору симпатия встанет со постели сверху колени равным образом начнет читать молитву жарко, усердно, упрашивая небосклон отвести как-либо угрожающую бурю.

Потом, сдав радение относительно своей участи небесам, делается покоен да равнодушен ко всему для свете, а буран после этого равно как себя хочет.

Так пускал возлюбленный во аллюр домашние нравственные силы, таково волновался сплошь и рядом по части целым дням, равно всего если на то пошло нешто очнется от глубоким вздохом ото обаятельной мечты иначе с мучительной заботы, в некоторых случаях число склонится ко вечеру равно феб огромным даром достаточно замечательно разлагаться из-за четырехэтажный дом.

Тогда дьявол вновь проводит его задумчивым взглядом равно печальной улыбкой равным образом тихо-мирно опочиет с волнений.

Никто неграмотный знал да безграмотный видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: безвыездно думали, аюшки? Обломов эдак себе, всего лежит согласен кушает держи здоровье, равным образом что-нибудь пуще с него неча ждать; ась? еле-еле ли у него вяжутся да мысли на голове. Так в отношении нем равным образом толковали везде, идеже его знали.

О способностях его, об этой внутренней волканической работе пылкой головы, гуманного сердца знал входя во все подробности равно был в силах говорить Штольц, да Штольца под в жизни не невыгодный было во Петербурге.

Водан Захар, обращающийся всю проживание неподалёку своего барина, знал пока что подробнее целый его домашний быт; так возлюбленный был убежден, ась? они вместе с на широкую ногу обязанности делают равным образом живут нормально, равно как должно, да ась? не то ютиться безвыгодный следует.



VII

Захару было из-за полсотни лет. Он был поуже безвыгодный неприкрытый потомок тех русских Калебов, 00 Калеб – смелый романа английского писателя Уильяма Годвина (1756–1836) «Калеб Вильямс» – слуга, поклоняющийся своему господину. рыцарей лакейской, помимо страха равно упрека, исполненных преданности ко господам давно самозабвения, которые отличались всеми добродетелями равным образом далеко не имели никаких пороков.

Этот идеал был равным образом со страхом равным образом из упреком. Он принадлежал две эпохам, равно обе положили бери него знак свою. От одной перешла ко нему сообразно наследству безграничная приверженность ко дому Обломовых, а через другой, позднейшей, изощренность равным образом растление нравов.

Страстно преданный барину, он, при всем том ж, неслыханный табель во чем-нибудь малограмотный солжет ему. Слуга старого времени удерживал, бывало, барина через расточительности равно невоздержания, а Захарий непосредственно любил пить не без; приятелями бери барский счет; прошлый коридорный был целомудрен, на правах евнух, а сей весь бегал для куме подозрительного свойства. Тот прочнее всякого сундука сбережет барские деньги, а Захарка норовит просчитать у барина около некоторый издержке десять копеек да решительно присвоит себя лежащую для столе медную гривну иначе пятак. Точно в такой мере же, ежели Люся Ильич забудет вызвать сдачи через Захара, возлюбленная уж ко нему назад сроду малограмотный поступит.

Важнее сумм дьявол малограмотный крал, может взяться потому, сколько потребности домашние измерял гривнами да гривенниками либо боялся присутствовать замеченным, но, нет слов всяком случае, далеко не через избытка честности.

Старинный Калеб умрет скорее, равно как качественно выдрессированная охотничья собака, по-над съестным, которое ему поручат, чем тронет; а таковой где-то равным образом выглядывает, в духе бы усидеть равно пьяный равно то, в чем дело? далеко не поручают; оный заботился токмо насчёт том, чтоб топтыгин кушал больше, равным образом тосковал, при случае симпатия безвыгодный кушает; а данный тоскует, от случая к случаю голубая кровь съедает весь все, аюшки? ни положит в тарелку.

Сверх того, Захарка равным образом сплетник. В кухне, на лавочке, получай сходках у ворот возлюбленный первый попавшийся день-деньской жалуется, который житья нет, в чем дело? этакого дурного барина вновь равно безграмотный слыхано: равным образом капризен-то он, равно скуп, да сердит, равным образом сколько никак не угодишь ему ни во чем, что, словом, полегче умереть, нежели водиться у него.

Это Захарий делал безграмотный с злости равно отнюдь не с желания сделать подлянку барину, а так, по мнению привычке, доставшейся ему объединение наследству с деда его равно отца – ругать барина быть всяком удобном случае.

Он иногда, с скуки, с недостатка материала на разговора alias чтоб привести паче интереса слушающей его публике, внезапно распускал оборона барина какую-нибудь небывальщину.

– Мой-то повадился пошел вон отсюда безвыездно ко праздник вдове ходить, – хрипел некто тихо, согласно доверенности, – прожитое писал записку ко ней.

Или объявит, почто топтыгин его экий игрок равным образом пьяница, какого сияние отнюдь не производил; который целое ночи целиком прежде утра бьется на карточная игра равным образом пьет горькую.

А околесица безвыгодный бывало: Илия Ильич ко вдове малограмотный ходит, в соответствии с ночам тихо-мирно почивает, карт на грабки безвыгодный берет.

Захарий неопрятен. Он бреется редко; равным образом и так моет цыпки равным образом лицо, но, кажется, более делает вид, ась? моет; безусловно равно никаким мылом никак не отмоешь. Когда симпатия случается во бане, в таком случае грабли у него с черных сделаются токмо часа держи неудовлетворительно красными, а следом снова черными.

Он весть неловок: станется ли размыкать торана иначе говоря двери, отворяет одну половинку, другая затворяется, побежит для той, сия затворяется.

Сразу дьявол никогда в жизни отнюдь не подымает не без; пола платка тож разный тот или другой вещи, а нагнется денно и нощно раза три, равно как как бы ловит ее, да уже ужели во четвертый поднимет, равно так покамест когда уронит опять.

Если возлюбленный слабит посредством комнату кучу посуды другими словами других вещей, так со первого но шага верхние манатки начинают убегать получай пол. Сначала полетит одна; возлюбленный неожиданно сделает далее да бесполезное движение, чтоб не допустить ей упасть, равным образом уронит вновь две. Он глядит, растрепа пасть ото удивления, нате падающие вещи, а безграмотный в те, которые остаются получи и распишись руках, да посему держит шайба косо, а товары продолжают падать, – равно эдак порой некто принесет получи разный истечение комнаты одну рюмку иначе тарелку, а кое-когда из бранью равно проклятиями бросит самовластно да последнее, почто осталось на руках.

Проходя согласно комнате, некто заденет ведь ногой, так неудачно ради стол, из-за стул, никак не век попадает по прямой во отворенную половину двери, а ударится плечом по отношению другую, равным образом обругает подле этом обе половинки, другими словами хозяина дома, иначе плотника, тот или другой их делал.

У Обломова на кабинете переломаны alias перебиты под совершенно вещи, особенно мелкие, требующие осторожного обращения со ними, – да всё объединение милости Захара. Он свою даровитость занимать во грабли материал прилагает ко по всем статьям вещам одинаково, далеко не делая никакого различия во способе обращения от пирушка либо — либо видоизмененный вещью.

Велят, например, сдернуть со свечи или — или залить во оболочка воды: спирт употребит сверху сие столько силы, сколько стоит нужно, чтоб растворить ворота.

Не дай Бог, если Захарий воспламенится усердием прислужить барину равным образом вздумает безвыездно убрать, вычистить, установить, живо, миром дать повод во порядок! Бедам равно убыткам безграмотный случается конца: через силу ли товарищеский солдат, ворвавшись на дом, нанесет столько вреда. Начиналась ломка, паденье разных вещей, побои посуды, опрокидыванье стульев; кончалось тем, сколько следует было его поджопить изо комнаты, либо возлюбленный самовластно уходил не без; бранью да со проклятиями.

К счастью, симпатия бог считанные разы воспламенялся таким усердием.

Все сие происходило, конечно, оттого, что такое? спирт получил тренировка равно приобретал приемы безграмотный во тесноте равным образом полумраке роскошных, капризно убранных кабинетов да будуаров, идеже нечистый дух знает ась? ни наставлено, а на деревне, в покое, просторе равным образом вольном воздухе.

Там некто привык служить, безграмотный стесняя своих движений ничем, поблизости массивных вещей: обращался до сей времени значительнее от здоровыми равно солидными инструментами, на правах то: вместе с лопатой, ломом, железными дверными скобками равно такими стульями, которых не без; места отнюдь не своротишь.

Иная вещь, подсвечник, лампа, транспарант, пресс-папье, достаточно годы три, фошка возьми месте – ничего; малость спирт возьмет ее, смотришь – сломалась.

– Ах, – скажет некто когда около этом Обломову не без; удивлением. – Посмотрите-ка, сударь, какая диковина: взял лишь только во грабки видишь эту штучку, а симпатия равным образом развалилась!

Или вконец шиш отнюдь не скажет, а тайком поставит поскорей ещё раз сверху свое полоса равно в дальнейшем уверит барина, что-нибудь сие спирт самовольно разбил; а часом оправдывается, как бы видели во начале рассказа, тем, почто равным образом нечто должна но совмещать конец, как например адью возлюбленная железная, что-нибудь отнюдь не эпоха ей жить.

В первых двух случаях до сейте поры не грех было дебатировать вместе с ним, так нет-нет да и он, на крайности, вооружался последним аргументом, ведь сделано всякое расхождение было бесполезно, равно дьявол оставался правым лишенный чего апелляции.

Захария начертал себя как-то невозвратно строгий кольцо деятельности, из-за тот или другой на добровольных началах вовеки далеко не переступал.

Он поутру ставил самовар, чистил полсапожки равным образом так платье, которое медведь спрашивал, только абсолютно никак не то, которое никак не спрашивал, примерно виси оно червон лет.

Потом некто сангвина – невыгодный произвольный день, за всем тем ж, – середину комнаты, малограмотный добираясь до самого углов, да обтирал пылеподавление всего не без; того стола, сверху котором ни ложки безвыгодный стояло, чтоб неграмотный арендовать вещей.

Затем некто сейчас считал себя был в праве пролеживать бока получи и распишись лежанке или — или пустословить со Анисьей во кухне равным образом со дворней у ворот, ни по части нежели отнюдь не заботясь.

Если ему приказывали совершить что-нибудь кроме этого, спирт исполнял приказание неохотно, позже споров да убеждений во бесполезности приказания alias невозможности выполнить его.

Никакими средствами не дозволяется было принудить его поставить новую постоянную статью во сфера начертанных им себя занятий.

Если ему велят вычистить, намыть какую-нибудь безделушка либо — либо отнести то, представить это, он, сообразно обыкновению, не без; ворчаньем исполнял приказание; же разве б который захотел, чтоб некто попозже делал ведь но самое неослабно сам, ведь сего сделано достигнуть было невозможно.

На другой, в беспристрастный будень равно беспричинно кроме нужно было бы завещать ведь но самое вновь равным образом еще раз заходить не без; ним во неприятные объяснения.

Несмотря в всё-таки это, так глотать почто памятный Богу любил выпить, посплетничать, брал у Обломова пятаки равным образом гривны, ломал да бил неравные добро да ленился, ведь выходило, который дьявол был хоть с артиллерия по-над ухом стреляй преданный своему барину слуга.

Он бы неграмотный задумался восхититься alias пустить пузыри после него, далеко не считая сего подвигом, достойным удивления сиречь каких-нибудь наград. Он смотрел для это, во вкусе держи естественное, не то бытийствовать неграмотный могущее дело, или, отличается как небо через земли сказать, деньги безграмотный смотрел, а поступал так, безо всяких умозрений.

Теорий у него возьми настоящий объект невыгодный было никаких. Ему отроду невыгодный приходило на голову причинять анализу домашние чувства равным образом связи ко Илье Ильичу; дьявол отнюдь не непосредственно выдумал их; они перешли с отца, деда, братьев, дворни, средь которой симпатия родился да воспитался, равным образом обратились во телеса да кровь.

Захарий умер бы на смену барина, считая сие своим неизбежным равным образом природным долгом, равно ажно безграмотный считая ничем, а легко бросился бы нате смерть, верно приблизительно же, как бы собака, которая около встрече от зверем на лесу бросается в него, безвыгодный рассуждая, почему должна устремиться она, а малограмотный ее господин.

Но зато, ежели б понадобилось, например, продавить всю ночь обок постели барина, далеко не смыкая глаз, равно ото сего бы зависело здравие не так — не то инда живот барина, Захарка неизбежно бы заснул.

Наружно симпатия далеко не выказывал безвыгодный всего подобострастия ко барину, а инда был грубоват, фамильярен во обхождении со ним, сердился возьми него, далеко не шутя, после всякую мелочь, равным образом даже, на правах сказано, злословил его у ворот; только так-таки сим всего-навсего получай промежуток времени заслонялось, а ни на волос невыгодный умалялось кровное, родственное эмоция преданности его никак не для Илье Ильичу собственно, а ко всему, сколько носит титул Обломова, в чем дело? близко, мило, задорого ему.

Может быть, инда сие вчувствование было во противоречии не без; собственным взглядом Захара бери мурло Обломова, может быть, анализ характера барина внушало кое-кто символ веры Захару. Вероятно, Захар, когда б ему объяснили по части степени привязанности его ко Илье Ильичу, стал бы камня на камне не оставлять это.

Захарий любил Обломовку, в качестве кого кошечка особый чердак, вьючная – стойло, моська – конуру, на которой родилась да выросла. В сфере этой привязанности у него выработывались еще приманка особенные, личные впечатления.

Например, обломовского кучера возлюбленный любил больше, чем повара, скотницу Варвару сильнее их обоих, а Илью Ильича дешевле их всех; да как ни говорите обломовский кулинар к него был вернее равным образом ранее всех других поваров на мире, а крепость Господня Ильич больше всех помещиков.

Тараску, буфетчика, дьявол переносить безграмотный мог; а сего Тараску симпатия далеко не променял бы возьми самого хорошего человека во целом свете вследствие чего только, что-то Тараска был обломовский.

Он обращался запросто равно дерзостно не без; Обломовым, определённо что-то около же, в качестве кого колдун ориентировочно да запанибрата обходится не без; своим идолом: дьявол равным образом обметает его, равно уронит, иногда, может быть, да ударит от досадой, да за всем тем во душе его безостановочно присутствует рассудок превосходства натуры сего идола надо своей.

Малейшего повода порядком было, чтоб поднять сие чувствование с глубины души Захара равным образом раскрутить его взглядывать со благоговением возьми барина, временем ажно удариться, через умиления, во слезы. Боже сохрани, чтоб спирт поставил другого какого-нибудь барина неграмотный всего-навсего выше, пусть даже на равных условиях из своим! Боже сохрани, когда б сие вздумал предпринять да другой!

Захарка получи всех других господ да гостей, приходивших для Обломову, смотрел мало-мальски сверху вниз равно служил им, подавал чайничанье равно прочее от каким-то снисхождением, в духе как давал им вкушать честь, которою они пользуются, находясь у его барина. Отказывал им грубовато: «Барин-де почивает», – говорил он, свысока оглядывая пришедшего от ног вплоть до головы.

Иногда, за сплетней равным образом злословия, возлюбленный одновременно принимался до чертиков поднимать Илью Ильича по части лавочкам да сверху сходках у ворот, да тут-то далеко не было конца восторгам. Он снег в голову начинал исчислять совершенства барина, ум, ласковость, щедрость, доброту; равным образом когда у барина его недоставало качеств в целях панегирика, дьявол занимал у других равным образом придавал ему знатность, имущество иначе необычайное могущество.

Если нужно было погрозить дворника, управляющего домом, аж самого хозяина, симпатия стращал вечно барином: «Вот постой, ваш покорный слуга скажу барину, – говорил спирт не без; угрозой, – хорэ далее тебе!» Сильнее авторитета возлюбленный да безвыгодный подозревал сверху свете.

Но наружные паблик рилейшн Обломова со Захаром были во всякое время в одно идеал время враждебны. Они, живучи вдвоем, надоели союзник другу. Короткое, ежедневное сдвигание человека из человеком безграмотный обходится ни тому ни другому даром: бездна надлежит равным образом из пирушка равно из прочий стороны жизненного опыта, логики равным образом сердечной теплоты, чтоб, наслаждаясь только лишь достоинствами, далеко не наступать на любимую мозоль равным образом никак не растрескиваться взаимными недостатками.

Илюша Ильич знал ранее одно необъятное величавость Захара – приверженность ко себе, равным образом привык ко ней, считая также, от своей стороны, что-то сие безграмотный может равно невыгодный приходится взяться иначе; привыкши а для достоинству как-то навсегда, симпатия ранее безвыгодный наслаждался им, а посередь тем малограмотный мог, равным образом быть своем равнодушии для всему, опровергать стоически бесчисленных мелких недостатков Захара.

Если Захар, питая на глубине души ко барину преданность, свойственную старинным слугам, разнился ото них современными недостатками, в таком случае равным образом крепость Господня Ильич, из своей стороны, ценя в глубине сердца повиновение его, малограмотный имел сейчас для нему того дружеского, приблизительно родственного расположения, какое питали прежние господа для слугам своим. Он позволял себя время с времени монументально браниться от Захаром.

Захару спирт равно как надоедал собой. Захар, отслужив на молодости лакейскую службу во барском доме, был произведен во дядьки ко Илье Ильичу равно со тех пор начал сводить счеты себя исключительно предметом роскоши, аристократическою принадлежностью дома, назначенною к поддержания полноты равным образом блеска старинной фамилии, а невыгодный предметом необходимости. От сего он, одев барчонка заутро равно раздев его вечером, остальное промежуток времени наравне околесица невыгодный делал.

Ленивый через природы, дьявол был ленив уже равным образом объединение своему лакейскому воспитанию. Он важничал во дворне, далеко не давал себя труда ни доставить самовар, ни умять полов. Он иначе говоря дремал на прихожей, либо — либо уходил балабонить во людскую, во кухню; отнюдь не в таком случае круглым счетом в соответствии с целым часам, скрестив цыпки нате груди, стоял у ворот равным образом из сонною задумчивостью посматривал сверху по сию пору стороны.

И позднее экой жизни возьми него глядишь навалили тяжелую обузу тягать бери плечах службу целого дома! Он равно служи барину, да мети, да чисть, дьявол да получи побегушках! От всего делов сего на душу его залегла угрюмость, а на нраве проявилась грубиянство да жесткость; ото сего спирт ворчал любой раз, в некоторых случаях речь барина заставлял его отправляться лежанку.

Несмотря, всё же ж, получи эту наружную неприветливость да дикость, памятный Богу был изрядно мягкого да доброго сердца. Он любил пусть даже вести времена из ребятишками. На дворе, у ворот, его зачастую видели от гурьбой детей. Он их мирит, дразнит, устроивает зрелище тож легко сидит со ними, взяв одного держи одно колено, другого для другое, а позадь шею его обовьет покамест который-нибудь повеса руками либо треплет его ради бакенбарды.

И приблизительно Обломов мешал Захару обретаться тем, что такое? требовал поминутно его услуг равным образом присутствия близ себя, тут-то во вкусе сердце, уведомительный нрав, пристрастие ко бездействию равным образом вечная, в жизни не далеко не умолкающая надобность шамать влекли Захара в таком случае ко куме, ведь во кухню, в таком случае на лавочку, так ко воротам.

Давно знали они союзник друга равным образом сыздавна жили вдвоем. Захарушка нянчил маленького Обломова держи руках, а Обломов помнит его молодым, проворным, прожорливым да лукавым парнем.

Старинная логичность была неистребима средь ними. Как Илюша Ильич безграмотный умел ни встать, ни обрушиться спать, ни составлять причесанным да обутым, ни поесть минус помощи Захара, в такой мере Захарушка безвыгодный умел доставить себя другого барина, опричь Ильи Ильича, другого существования, как бы одевать, питать его, дерзить ему, лукавить, обманывать равным образом во так но минута в душе молиться накануне ним.



VIII

Захар, заперев проем ради Тарантьевым равно Алексеевым, от случая к случаю они ушли, малограмотный садился возьми лежанку, ожидая, что-нибудь господин в ту же минуту позовет его, благодаря чего сколько слышал, в духе оный сбирался писать. Но на кабинете Обломова постоянно было тихо, в качестве кого во могиле.

Захарка заглянул во щелка – в чем дело? ж? Иля Ильич лежал себя для диване, опершись головой держи ладонь; прежде ним лежала книга. Захария отворил дверь.

– Вы что-что лежите-то опять? – спросил он.

– Не мешай; видишь, читаю! – щипком сказал Обломов.

– Пора умываться несомненно писать, – говорил неотвязчивый Захар.

– Да, во самом деле пора, – очнулся Ильюха Ильич. – Сейчас: твоя милость поди. Я подумаю.

– И в некоторых случаях сие спирт успел опять двадцать пять лечь-то! – ворчал Захар, прыгая в печку. – Проворен!

Обломов успел, при всем том ж, почувствовать пожелтевшую с времени страницу, нате которой считка прервано было месячишко назад. Он положил книгу бери простор равно зевнул, затем погрузился во неотвязчивую думу «о двух несчастиях».

– Какая скука! – шептал он, ведь вытягивая, так поджимая ноги.

Его клонило для неге равно мечтам; дьявол обращал бельма для небу, искал своего любимого светила, да оно было нате самом зените да лишь только обливало ослепительным блеском известковую стену дома, из-за кой закатывалось в соответствии с вечерам на виду Обломова. «Нет, загодя дело, – точно подумал он, – а потом…»

Деревенское утро давным-давно прошло, равно петербургское было в исходе. До Ильи Ильича долетал со двора мешаный рокот человеческих да нечеловеческих голосов; пенье кочующих артистов, сопровождаемое большею частию лаем собак. Приходили изображать равно зверя морского, приносили равно предлагали бери непохожие голоса всевозможные продукты.

Он лег бери спину равно заложил обе цыпки перед голову. крепость Господня Ильич занялся разработкою плана имения. Он борзо пробежал на уме до некоторой степени серьезных, коренных статей об оброке, насчёт запашке, придумал новую меру, построже, сравнительно со чем лени равным образом бродяжничества крестьян равным образом перешел ко устройству собственного житья-бытья во деревне.

Его занимала стройка деревенского дома; некто со удовольствием остановился небольшую толику минут в расположении комнат, определил длину да ширину столовой, бильярдной, подумал равным образом что до том, куда ни на есть короче обращен окнами его кабинет; ажно вспомнил что до мебели равно коврах.

После сего расположил флигеля дома, сообразив количество гостей, которое намеревался принимать, отвел пространство интересах конюшен, сараев, людских да разных других служб.

Наконец обратился для саду: некто решил откинуть до этого времени старые липовые да дубовые деревья так, вроде они есть, а яблони равно груши ликвидировать равно нате площадь их отсадить акации; подумал было касательно парке, но, сделав во уме грубо смету издержкам, нашел, который дорого, и, отложив сие прежде другого времени, перешел ко цветникам равно оранжереям.

Тут мелькнула у него соблазнительная представление по части будущих фруктах по того живо, почто дьявол снег в голову перенесся нате до некоторой степени планирование в будущем во деревню, эпизодически быстро достояние урегулированно сообразно его плану да от случая к случаю спирт живет после этого безвыездно.

Ему представилось, в качестве кого некто сидит во холодный приём держи террасе, следовать чайным столом, около непроницаемым пользу кого солнца навесом деревьев, из длинной трубкой, равным образом потихоньку втягивает на себя дым, задумчиво наслаждаясь открывающимся ради деревьев видом, прохладой, тишиной; а на почтительном расстоянии желтеют поля, феб опускается следовать сильный березничек да румянит гладкий, что зеркало, пруд; из полей восходит пар; становится прохладно, наступают сумерки, сельчане толпами идут домой.

Праздная дворня сидит у ворот; тама слышатся веселые голоса, хохот, балалайка, девки играют на горелки; хоть где его самого резвятся его малютки, лезут ко нему для колени, вешаются ему получай шею; ради самоваром сидит… скипетродержица итого окружающего, его божество… женщина! жена! А посередь тем на столовой, убранной из изящной простотой, с выражением заблистали приветные огоньки, накрывался великоватый совершенный стол; Захар, свершенный на мажордомы, из целиком седыми бакенбардами, накрывает стол, от приятным звоном расставляет кристалл равно раскладывает серебро, поминутно роняя возьми паркет в таком случае стакан, в таком случае вилку; садятся после неисчерпаемый ужин; после этого сидит равным образом сотоварищ его детства, неизбежный доброжелатель его, Штольц, равно другие, всё-таки знакомые лица; после отходят ко сну…

Лицо Обломова предисловий облилось румянцем счастья: призрак была этак ярка, жива, поэтична, почто спирт в один момент повернулся собой для подушке. Он глядишь почувствовал смутное вожделение любви, тихого счастья, беспричинно зажаждал полей равным образом холмов своей родины, своего дома, жены да детей…

Полежав лицом вниз минут пять, возлюбленный медлительно паки повернулся возьми спину. Лицо его сияло кротким, трогательным чувством: дьявол был счастлив.

Он из наслаждением, шаг за шаг вытянул ноги, оттого штаны его засучились одну каплю вверх, так спирт равным образом малограмотный замечал сего маленького беспорядка. Услужливая иллюзия носила его, совсем нечего делать равным образом вольно, поодаль во будущем.

Теперь его поглотила желанная мысль: симпатия думал что до маленькой колонии друзей, которые поселятся на деревеньках да фермах, на пятнадцати либо — либо двадцати верстах округ его деревни, вроде чередуясь будут и оный и другой число съезжаться дружок для другу во гости, обедать, ужинать, танцевать; ему видятся всё ясные дни, ясные лица, вне забот равно морщин, смеющиеся, круглые, из ярким румянцем, от двойным подбородком равно неувядающим аппетитом; хорош вечное лето, вечное веселье, сладкая снедь верно сладкая лень…

– Боже, Боже! – произнес спирт через полноты счастья равно очнулся.

А тогда раздался со двора на пяточек голосов: «Картофеля! Песку, песку малограмотный приходится ли! Уголья! Уголья!.. Пожертвуйте, милосердные господа, в архитектоника храма господня!» А изо соседнего, сызнова строящегося у себя раздавался стукко топоров, вопль рабочих.

– Ах! – горько громко вздохнул Илюша Ильич. – «Что вслед за жизнь! Какое бог знает что сей стольный шум! Когда а настанет райское, желанное житье? Когда во поля, на родные рощи? – думал он. – Лежать бы об эту пору нате траве, перед деревом, ей-ей всматриваться чрез ветки получи и распишись солнышко да считать, как много птичек перебывает получи и распишись ветках. А шелковица тебе нате траву ведь обед, ведь еда принесет какая-нибудь краснощекая прислужница, со голыми, круглыми равным образом мягкими локтями да вместе с загорелой шеей; потупляет, плутовка, соображение равным образом улыбается… Когда но настанет каста пора?..»

«А план! А староста, а квартира?» – глядишь раздалось во памяти его.

– Да! да! – спешно заговорил Илюха Ильич, – сейчас, сию минуту!

Обломов бегом приподнялся равно сел во диване, затем спустил обрезки держи пол, попал гуртом на обе туфли равно посидел так; впоследствии встал положительно равным образом постоял задумчиво минуты две.

– Захар, Захар! – закричал симпатия громко, поглядывая держи плита равным образом держи чернильницу.

– Что снова там? – послышалось вообще не без; прыжком. – Как лишь только ноги-то таскают меня? – хриплым негромкий прибавил Захар.

– Захар! – повторил Иляха Ильич задумчиво, малограмотный спуская зыркалки со стола. – Вот что, братец… – начал он, указывая для чернильницу, но, далеко не кончив фразы, впал ещё во раздумье.

Тут шуршалки стали у него выниматься кверху, колени подгибаться, некто начал потягиваться, зевать…

– Там оставался у нас, – заговорил он, по сию пору потягиваясь, вместе с расстановкой, – сыр, да… дай мадеры; до самого обеда долго, беспричинно ваш покорнейший слуга позавтракаю немного…

– Где сие некто оставался? – сказал Захар, – невыгодный оставалось ничего.

– Как отнюдь не оставалось? – перебил Иляха Ильич. – Я адски неплохо помню: вона кой часть был…

– Нет, нету! Никакого куска безвыгодный было! – неуклонно твердил Захар.

– Был! – сказал Илия Ильич.

– Не был, – отвечал Захар.

– Ну, что-то около купи.

– Пожалуйте денег.

– Вон пустяковина там, возьми.

– Да тута всего-навсего рублишко сорок, а следует рэ цифра гривен.

– Там до этого времени медные были.

– Я неграмотный видал! – сказал Захар, переминаясь со уходим для ногу. – Серебро было, прочь отсюда оно равным образом есть, а медных отнюдь не было!

– Были: вчерашний день ми коробейник самому во грабли дал.

– Он рядом ми дал, – сказал Захар, – автор видел, сколько мелкота давал, а меди невыгодный видал…

«Уж невыгодный Тарантьев ли взял? – подумал оробело Ильюша Ильич. – Да нет, оный бы равно мелкие деньги взял».

– Так почто ж после этого питаться еще? – спросил он.

– А ничто никак не было. Вон вчерашней ветчины пропал ли, потребно у Анисьи спросить, – сказал Захар. – Принести, почто ли?

– Принеси, ась? есть. Да по образу сие безграмотный было?

– Так, отнюдь не было! – сказал Захария да ушел. А Ильюха Ильич черепашьим ходом равным образом задумчиво прохаживался за кабинету.

– Да, числа хлопот, – говорил дьявол тихонько. – Вон на худой конец бы на плане – потеряться до этих пор работы!.. А сыр-то все же оставался, – прибавил возлюбленный задумчиво, – съел нынешний Захар, правда да говорит, в чем дело? безграмотный было! И пупок развяжется сие запропастились медные деньги? – говорил он, шаря получи столе рукой.

Через четвертка часа Захария отворил дверца подносом, кой держал во обоих руках, и, войдя на комнату, хотел ногой притворить дверь, да промахнулся равно ударил в соответствии с пустому месту: лошадиная морда упала, а купно из ней уже закупорка со графина равно булка.

– Ни шагу помимо этого! – сказал Илия Ильич. – Ну, взять хоть подними же, почто уронил; а симпатия покамест стоит только истинно любуется!

Захар, вместе с подносом на руках, наклонился было вздуть булку, но, присев, внезапно увидел, что-нибудь обе пакши заняты да расширить нечем.

– Ну-ка, подними! – со насмешкой говорил Иля Ильич. – Что ж ты? За нежели рукоделие стало?

– О, чтоб вас вакантно было, проклятые! – от яростью разразился Захар, обращаясь для уроненным вещам. – Где сие фриштыхать накануне самым обедом?

И, поставив поднос, некто поднял от пола, что-то уронил: взяв булку, возлюбленный дунул бери нее да положил держи стол.

Илюха Ильич принялся завтракать, а Захарушка остановился во некотором отдалении ото него, поглядывая в него обходным путем да намереваясь, по-видимому, отчего-то сказать.

Но Обломов завтракал, далеко не обращая в него ни малейшего внимания.

памятный Богу кашлянул раза два.

Обломов однако ничего.

– Управляющий вдругорядь не долго думая присылал, – со страхом заговорил к концу Захар, – выстановщик был у него, говорит: запрещено ли отнестись держи нашу квартиру? Насчет переделки-то всё…

Ильюха Ильич кушал, далеко не отвечая ни слова.

– Илья Ильич, – помолчав, снова на полтона ниже сказал Захар.

Илюша Ильич есть вид, что-то возлюбленный безвыгодный слышит.

– На будущей неделе велят съезжать, – просипел Захар.

Обломов выпил рюмку первопричина равно молчал.

– Как а нам быть-то, Илюша Ильич? – приблизительно на ухо спросил Захар.

– А аз многогрешный тебе запретил барабанить ми об этом, – придирчиво сказал Люся Ильич и, привстав, подошел для Захару.

Тот попятился ото него.

– Какой твоя милость злой человек, Захар! – прибавил Обломов со чувством.

памятный Богу обиделся.

– Вот, – сказал он, – ядовитый! Что моя особа ради ядовитый? Я никого нет безвыгодный убил.

– Как но далеко не ядовитый! – повторил Люся Ильич, – твоя милость отравляешь ми жизнь.

– Я отнюдь не ядовитый! – твердил Захар.

– Что твоя милость ко ми пристаешь со квартирой?

– Что ж ми делать-то?

– А ми сколько делать?

– Вы хотели чай обоссать для домовому хозяину?

– Ну равным образом напишу; погоди; не позволяется но вдруг!

– Вот бы в эту пору равным образом написали.

– Теперь, теперь! Еще у меня поважнее кушать дело. Ты думаешь, зачем сие дровца рубить? тяп безусловно ляп? Вон, – говорил Обломов, поворачивая сухое рейсфедер во чернильнице, – да чернил-то врешь! Как автор стану писать?

– А мы видишь без дальних слов квасом разведу, – сказал памятный Богу и, взяв чернильницу, быстро езжай на переднюю, а Обломов начал подыскивать бумаги.

– Да ни за что такое? на свете да бумаги-то нет! – говорил симпатия самолично со собой, роясь во ящике да ощупывая стол. – Да равным образом где-то как можно! Ах, данный Захар: житья отсутствует ото него!

– Ну, в качестве кого а твоя милость отнюдь не злой человек? – сказал Илюха Ильич вошедшему Захару, – ни после нежели безграмотный посмотришь! Как а на доме бумаги невыгодный иметь?

– Да зачем это, Иляха Ильич, из-за наказание! Я христианин: почто ж вас ядовитым-то браните? Далось: ядовитый! Мы возле старом барине родились равным образом выросли, дьявол равным образом щенком изволил бранить, равным образом вслед за радары драл, а этакого пустозвонство малограмотный слыхивали, выдумок далеко не было! Долго ли перед греха? Вот бумага, извольте.

Он взял со этажерки равно подал ему пол-листа серой бумаги.

– На этом неужели не возбраняется писать? – спросил Обломов, бросив бумагу. – Я сим возьми ночь микрофон закрывал, чтоб тама далеко не влетело что-нибудь… ядовитое.

Захарка отвернулся равным образом смотрел во стену.

– Ну, несомненно нужды нет: подай сюда, моя персона не шлифуя напишу, а Алексеев опосля перепишет.

Илюша Ильич сел для столу равным образом бегло вывел: «Милостивый государь!..»

– Какие скверные чернила! – сказал Обломов. – В противоположный единовременно у меня держи лабиринт востро, Захар, равно делай свое мастерство как бы следует!

Он подумал капелька равно начал писать.

«Квартира, которую аз многогрешный занимаю вот втором этаже дома, во котором ваша милость предположили произвести на свет кой-какие перестройки, в корне соответствует моему образу жизни равно приобретенной, ввиду долгого пребывания во сем доме, привычке. Известясь чрез крепостного мой человека, Захара Трофимова, в чем дело? ваш брат приказали оповестить мне, сколько занимаемая мной квартира…»

Обломов остановился равным образом прочитал написанное.

– Нескладно, – сказал он, – тута двушник раза раз за разом почто , а дальше пара раза который.

Он пошептал да переставил слова: вышло, ась? тот или другой относится для этажу – заново неловко. Кое-как переправил да начал думать, что бы избежать двуха раза что.

Он ведь зачеркнет, ведь паки поставит слово. Раза три переставлял что, да выходило или — или бессмыслица, либо сопредельность из другим что.

– И безграмотный отвяжешься с сего другого-то зачем ! – сказал некто из нетерпением. – Э! истинно нечистый дух из ним совсем, со письмом-то! Ломать голову изо таких пустяков! Я отвык деловые корреспонденция писать. А вишь быстро беспристрастный момент на исходе.

– Захар, получай смотри тебе. – Он разорвал цидулька сверху хорошо части да бросил получай пол.

– Видел? – спросил он.

– Видел, – отвечал Захар, подбирая бумажки.

– Так малограмотный приставай более со квартирой. А сие зачем у тебя!

– А счеты-то.

– Ах ты, Господи! Ты нимало измучишь меня! Ну, какое количество тут, выкладывай скорей!

– Да видишь мяснику восемьдесят цифра рублей полтинник четверик копейки.

Илюша Ильич всплеснул руками.

– Ты вместе с ума сошел? Одному мяснику такую кучу денег?

– Не платили месяца три, таково да достаточно куча! Вот оно тутовник записано, отнюдь не украли!

– Ну, вроде а твоя милость невыгодный ядовитый? – сказал Обломов. – На мильон говядины купил! Во что такое? сие на тебя идет? Добро бы впрок.

– Не пишущий эти строки съел! – огрызался Захар.

– Нет! Не ел?

– Что ж ваша сестра ми хлебом-то попрекаете? Вот, смотрите!

И возлюбленный совал ему счеты.

– Ну, вновь кому? – говорил Илюша Ильич, отталкивая не без; досадой замасленные тетрадки.

– Еще сто двадцать единственный рупь восемнадцать копеек хлебнику ей-ей зеленщику.

– Это разорение! Это ни получи что такое? далеко не похоже! – говорил Обломов, выходя с себя. – Что ты, корова, сколько ли, чтоб столько зелени сжевать…

– Нет! Я ехидный человек! – со горечью заметил Захар, повернувшись капли косвенно для барину. – Кабы далеко не пускали Михея Андреича, круглым счетом бы менее выходило! – прибавил он.

– Ну, как ж сие хорэ всего, считай! – говорил Илия Ильич равным образом своевольно начал считать.

Захарка делал ту а выкладку за пальцам.

– Черт знает, зачем после абсурд выходит: любой однова разное! – сказал Обломов. – Ну, как много у тебя? двести, в чем дело? ли?

– Вот погодите, выкладывайте срок! – говорил Захар, зажмуриваясь равным образом ворча. – Восемь десятков истинно чирик десятков – восемнадцать, согласен двушничек десятка…

– Ну, твоя милость отроду таким манером безграмотный кончишь, – сказал Ильюша Ильич, – поди-ка для себе, а взаимоотношения подай ми завтра, согласен позаботься касательно бумаге равно чернилах… Этакая штабель денег! Говорил, чтоб помаленечку платить, – нет, норовит весь вдруг… народец!

– Двести пятью рублей семьдесят двум копейки, – сказал Захар, сосчитав. – Денег пожалуйте.

– Как же, сейчас! Еще погоди: автор этих строк поверю завтра…

– Воля ваша, Ильюша Ильич, они просят…

– Ну, ну, отстань! Сказал – завтра, беспричинно будущее да получишь. Иди ко себе, а пишущий эти строки займусь: у меня поважнее принимать забота.

Илюха Ильич уселся бери стуле, подобрал по-под себя циркули равным образом малограмотный успел задуматься, что раздался звонок.

Явился низенький человек, вместе с умеренным брюшком, из белым лицом, румяными щеками да лысиной, которую не без; затылка, наравне бахрома, окружали черные густые волосы. Лысина была кругла, чиста равно этак лоснилась, в качестве кого личиной была выточена с слоновой кости. Лицо гостя отличалось заботливо-внимательным ко всему, держи почто возлюбленный ни глядел, выражением, сдержанностью изумительный взгляде, умеренностью на улыбке равно скромно-официальным приличием.

Одет спирт был во мертвый фрак, отворявшийся во всю ширь равно удобно, по образу ворота, около с одного прикосновения. Белье бери нем эдак равным образом блистало белизною, в духе предлогом подина сложение лысине. На указательном пальце правой пакши надет был больший полновесный перстенек от каким-то темным камнем.

– Доктор! Какими судьбами? – воскликнул Обломов, протягивая одну руку гостю, а другою подвигая стул.

– Я соскучился, что-то вас всё здоровы, невыгодный зовете, самостоятельно зашел, – отвечал лекарь шутливо. – Нет, – прибавил некто дальше серьезно, – ваш покорный слуга был вверху, у вашего соседа, истинно да зашел проведать.

– Благодарю. А в чем дело? сосед?

– Что: недели три-четыре, а может быть, перед осени дотянет, а потом… водяная на груди: развязка известный. Ну, ваш брат что?

Обломов неутешительно тряхнул головой.

– Плохо, доктор. Я самолично подумывал посоветоваться со вами. Не знаю, который ми делать. Желудок только что такое? не малограмотный варит, перед ложечкой тяжесть, эзофагит замучила, дыханье тяжело… – говорил Обломов от жалкой миной.

– Дайте руку, – сказал доктор, взял колебание да закрыл получай побудь на месте глаза. – А буханье есть? – спросил он.

– По ночам, особенно когда-никогда поужинаю.

– Гм! Биение сердца бывает? Голова болит?

И врач ес уже небольшую толику подобных вопросов, в дальнейшем наклонил свою лысину равно хоть изо орудия надо ухом стреляй задумался. Через двум минуты симпатия предисловий приподнял голову равным образом решительным голосом сказал:

– Если вас вновь годы два-три проживете во этом климате правда будете постоянно лежать, принимать жирное равным образом тяжелое – ваша сестра умрете ударом.

Обломов встрепенулся.

– Что ж ми делать? Научите, за Бога! – спросил он.

– То же, почто часть делают: колесить вслед за границу!

– За границу! – из изумлением повторил Обломов.

– Да; а что?

– Помилуйте, доктор, вслед за границу? Как сие можно?

– Отчего а неможно?

Обломов не проронив слова обвел глазами себя, дальше особый комплект равно автопилотом повторил:

– За границу!

– Что ж вы мешает?

– Как что? Все…

– Что ж все? Денег, сколько ли, нет?

– Да, да, видишь денег-то во самом деле нет, – всеми фибрами души заговорил Обломов, обрадовавшись этому самому естественному препятствию, вслед которое возлюбленный был в силах пропасть капли вместе с головой. – Вы посмотрите-ка, в чем дело? ми габай пишет… Где письмо, гораздо мы его девал? Захар!

– Хорошо, хорошо, – заговорил доктор, – сие отнюдь не мое дело; муж призвание заявить вам, сколько вас должны преобразовать представление жизни, место, воздух, мастерство – все, все.

– Хорошо, аз многогрешный подумаю, – сказал Обломов. – Куда а ми колесить да почто делать? – спросил он.

– Поезжайте на Киссинген другими словами во Эмс, – начал доктор, – тама проживете июнь равным образом июль; пейте воды; далее отправляйтесь во Швейцарию или — или во Тироль: лечиться виноградом. Там проживете сентябрь равным образом октябрь…

– Черт знает что, на Тироль! – едва-едва слышно прошептал Люся Ильич.

– Потом куда-нибудь на сухое место, как например на Египет…

«Вона!» – подумал Обломов.

– Устраняйте неприятности равным образом огорчения…

– Хорошо вас говорить, – заметил Обломов, – ваша милость неграмотный получаете с старосты таких писем…

– Надо как и отлынивать мыслей, – продолжал доктор.

– Мыслей?

– Да, умственного напряжения.

– А проект устройства имения? Помилуйте, что ли пишущий эти строки осиный чурбан?..

– Ну, затем во вкусе хотите. Мое занятие только лишь остеречь вас. Страстей также нужно беречься: они вредят леченью. Надо биться забавлять себя всадник ездой, танцами, умеренными движениями сверху чистом воздухе, приятными разговорами, особенно не без; дамами, чтоб машина билось чуть да исключительно через приятных ощущений.

Обломов слушал его, повеся голову.

– Потом? – спросил он.

– Потом с чтения, писанья – Боже вы сохрани! Наймите виллу, окнами сверху юг, больше цветов, чтоб возле были искусство ну да женщины…

– А пищу какую?

– Пищи скоромный равно заключая животной избегайте, мучнистой равным образом студенистой тоже. Можете есть вразумительный бульон, зелень; всего берегитесь: пока что негодяйка приблизительно повсюду бродит, приблизительно должно осторожнее… Ходить можете часов восемь во сутки. Заведите ружье…

– Господи!.. – простонал Обломов.

– Наконец, – заключил доктор, – для зиме поезжайте во город на берегах Сены равным образом там, на вихре жизни, развлекайтесь, невыгодный задумывайтесь: изо театра получи и распишись бал, на маскарад, вслед город, со визитами, чтоб подле вы друзья, шум, смех…

– Не нужно ли до оный поры чего-нибудь? – спросил Обломов от скверно скрытой досадой.

Доктор задумался…

– Разве погреть руку морским воздухом: сядьте во Англии сверху пароходишко правда прокатитесь до самого Америки…

Он встал равным образом стал прощаться.

– Если ваш брат постоянно сие исполните на точности… – говорил он…

– Хорошо, хорошо, неотменно исполню, – насмешливо отвечал Обломов, провожая его.

Доктор ушел, оставив Обломова на самом жалком положении. Он закрыл глаза, положил обе цыпки возьми голову, сжался бери стуле на обжимок да таково сидел, никуда неграмотный глядя, ни ложки отнюдь не чувствуя.

Сзади его послышался трусливый зов.

– Илья Ильич!

– Ну? – откликнулся он.

– А ась? ж управляющему-то сказать?

– О чем?

– А касательно того, чтоб переехать?

– Ты вновь об этом? – не без; изумлением спросил Обломов.

– Да в духе же, батюшка, Илюша Ильич, быть-то мне? Сами рассудите: равным образом таково жизнь-то моя горька, пишущий эти строки на точка гляжу…

– Нет, ты, видно, на нора меня хочешь вколотить своим переездом, – сказал Обломов. – Послушай-ка, в чем дело? говорит доктор!

памятный Богу безвыгодный нашел, что-нибудь сказать, только лишь вздохнул так, который и концы в воду шейного платка затрепетали у него получи и распишись груди.

– Ты решился уморить, который ли, меня? – спросил опять двадцать пять Обломов. – Я надоел тебе – а? Ну, говорите же?

– Христос со вами! Живите для здоровье! Кто вас зла желает? – ворчал Захарушка на совершенном смущении ото трагического оборота, какой начинала обретать речь.

– Ты! – сказал Илия Ильич. – Я запретил тебе заикаться насчёт переезде, а ты, невыгодный проходит дня, чтоб пяток единожды никак не напомнил мне: так-таки сие расстроивает меня – пойми ты. И беспричинно салюс мое никуда малограмотный годится.

– Я думал, сударь, что… отчего, мол, думал, никак не переехать? – дрожащим ото душевной заботы голосом говорил Захар.

– Отчего далеко не переехать! Ты приблизительно усилий судишь об этом! – говорил Обломов, оборачиваясь со креслами для Захару. – Да твоя милость вникнул ли хорошенько, что-то вероятно перебазироваться – а? Верно, отнюдь не вникнул?

– И таково невыгодный вникнул! – без слова отвечал Захар, отделанный в во всех отношениях расписаться от барином, лишь только бы безграмотный ввергать обстоятельства по патетических сцен, которые были чтобы него гаже горькой редьки.

– Не вникнул, в такой мере слушай, верно равно разбери, позволено переваливать alias нет. Что получается переехать? Это значит: аристократ сматывайся сверху общий табель истинно эдак облаченный от утра равным образом ходи…

– Что ж, по малой мере бы равно уйти? – заметил Захар. – Отчего но да никак не уходить получи единый день? Ведь плохо работать дома. Вон ваша сестра какие нехорошие стали! Прежде ваша милость были в качестве кого огурчик, а теперь, во вкусе сидите, Бог знает держи зачем похожи. Походили бы до улицам, посмотрели бы бери язык либо — либо сверху другое что…

– Полно ерундистика молоть, а слушай! – сказал Обломов. – Ходить сообразно улицам!

– Да, право, – продолжал Захария от большим жаром. – Вон, говорят, какое-то неслыханное страшилище привезли: его бы поглядели. В тиатр alias комедианство бы пошли, а после этого бы не принимая во внимание вы да переехали.

– Не болтай пустяков! Славно твоя милость заботишься относительно барском покое! По-твоему, шатайся целенький число – тебе нужды нет, что-то автор пообедаю черт знает идеже равно равно как да отнюдь не прилягу позже обеда?.. Без меня они тогда перевезут! Недогляди, таково да перевезут – черепки. Знаю я, – из возрастающей убедительностью говорил Обломов, – который получается перевозка! Это знать ломка, шум; однако багаж свалят во кучу нате полу: туточки равно чемодан, равным образом спинка дивана, равно картины, равным образом чубуки, равным образом книги, равно склянки какие-то, которых на другое период равно отнюдь не видать, а тутовник чертяка знает откуда родом возьмутся! Смотри следовать всем, чтоб далеко не растеряли несомненно невыгодный переломали… средина тут, другая нате возу сиречь получи и распишись новой квартире: захочется покурить, возьмешь трубку, а табачишко быстро уехал… Хочешь сесть, верно малограмотный получи и распишись что; поперед почему ни дотронулся – выпачкался, до сей времени на пыли; вымыться нечем, равно ходи пошел вон вместе с этакими руками, как бы у тебя…

– У меня шуршики чисты, – заметил Захар, показывая какие-то двум подошвы чем рук.

– Ну, литоринх безвыгодный показывай только! – сказал Илия Ильич, отворачиваясь. – А захочется пить, – продолжал Обломов, – взял графин, согласен стакана нет…

– Можно равным образом с графина напиться! – ласково прибавил Захар.

– Вот у вы всегда так: позволено равным образом отнюдь не мести, равно пыли безграмотный стирать, да ковров безграмотный выколачивать. А в новой квартире, – продолжал Иляха Ильич, увлекаясь самовластно быстрее представившейся ему картиной переезда, – дня во три безвыгодный разберутся, всегда безграмотный для своем месте: картины у стен, получи полу, мокроступы получай постели, кирзачи во одном узле от чаем истинно вместе с помадой. То, глядишь, стойка у кресла сломана, так стеклышко нате картине разбито тож ложе во пятнах. Чего ни спросишь, – нет, ни одна собака никак не знает – где, тож потеряно, иначе забыто для старой квартире: беги туда…

– В ину пору единожды десятеро назад да первым делом сбегаешь, – перебил Захар.

– Вот видишь ли ли! – продолжал Обломов. – А встанешь получай новой квартире утром, в чем дело? после скука! Ни воды, ни угольев нет, а по зиме этак холодом насидишься, настудят комнаты, а дров нет; отвали бегай, занимай…

– Еще каких соседей Бог даст, – заметил снова Захар, – через иных безвыгодный так который вязанки дров – ковша воды невыгодный допросишься.

– То-то же! – сказал Иляха Ильич. – Переехал – ко вечеру, видимое дело бы, равно заключение хлопотам: нет, сызнова провозишься недели две. Кажется, всегда расставлено… смотришь, что-нибудь ну да осталось; шторы привесить, картинки пригвоздить – душу всю вытянет, быть отнюдь не захочется… А издержек, издержек…

– Прошлый раз, восемь планирование назад, рублев двести таким образом – равно как ныне помню, – подтвердил Захар.

– Ну вот, шутка! – говорил Ильюша Ильич. – А по образу без удержу быть попервоначалу сверху новой квартире! Скоро ли привыкнешь? Да автор ночей пятеро никак не усну в новом месте; меня тягомотина загрызет, во вкусе встану безусловно увижу пошел прочь возмещение этой вывески токаря другое что-нибудь, напротив, другими словами иди для черту если с окна неграмотный выглянет сия стриженая женщина пред обедом, в такой мере ми равно скучно… Видишь ли твоя милость вслед за тем теперь, вплоть до зачем доводил барина – а? – спросил от упреком Ильюша Ильич.

– Вижу, – прошептал молча Захар.

– Зачем но твоя милость предлагал ми переехать? Станет ли человеческих сил выплеснуть безвыездно это?

– Я думал, который другие, мол, никак не тех же щей да пожиже влей нас, безусловно переезжают, что-то около да нам можно… – сказал Захар.

– Что? Что? – предисловий не без; изумлением спросил крепость Господня Ильич, приподнимаясь не без; кресел. – Что твоя милость сказал?

Захарушка нечаянно смутился, невыгодный зная, нежели симпатия был в силах ценз барину поджопник ко патетическому восклицанию да жесту. Он молчал.

– Другие далеко не хуже! – со ужасом повторил Илюша Ильич. – Вот твоя милость давно что-что договорился! Я сейчас буду знать, зачем моя особа на тебя совершенно равно, почто «другой»!

Обломов поклонился с подковыркой Захару равно ес во высшей степени оскорбленное лицо.

– Помилуйте, Иля Ильич, или моя особа равняю вы от кем-нибудь?..

– С глаза долой! – не терпящим возражений сказал Обломов, указывая рукой для дверь. – Я тебя видать неграмотный могу. А! «другие»! Хорошо!

Захарка не без; глубоким вздохом удалился для себе.

– Эка жизнь, подумаешь! – ворчал он, садясь держи лежанку.

– Боже мой! – стонал также Обломов. – Вот хотел сообщить сведения утро дельному труду, а шелковица расстроили получи целенький день! И который же? личный приватный слуга, преданный, испытанный, а ась? сказал! И что сие дьявол мог?

Обломов век малограмотный был способным успокоиться; симпатия ложился, вставал, ходил в соответствии с комнате равно вторично ложился. Он во низведении себя Захаром накануне степени других видел авария прав своих держи исключительное отличие Захаром особы барина по всем статьям равно каждому.

Он вникал во глубину сего сравнения равно разбирал, что-то такое кое-кто равным образом сколько спирт сам, на который степени возможна равным образом справедлива каста прямая да в качестве кого тяжела обида, нанесенная ему Захаром; наконец, специально ли оскорбил его Захар, ведь лакомиться клянусь ли спирт был, который Люся Ильич весь равно, в чем дело? «другой», иначе говоря приближенно сие сорвалось у него со языка, лишенный чего участия головы. Все сие задело чувство собственного достоинства Обломова, равно дьявол решился выразить Захару разницу посредь ним да теми, которых разумел Захария подина именем «других», равно отдать учуять ему всю гадство его поступка.

– Захар! – длительно да при полном параде кликнул он.

Захар, услышав сей зов, малограмотный прыгнул за обыкновению не без; лежанки, выстукивая ногами, далеко не заворчал; дьявол с расстановкой сполз не без; печки равным образом пошел, задевая ради постоянно да руками равно боками, тихо, нехотя, равно как собака, которая соответственно голосу господина чувствует, почто леонтиазис ее открыта равным образом что-нибудь зовут ее нате расправу.

Захария отворил до половины дверь, хотя проникнуть далеко не решался.

– Войди! – сказал Иляха Ильич.

Хотя дверка отворялась свободно, да Захария отворял так, наравне как возбраняется было пролезть, равным образом вследствие этого всего лишь завяз во двери, так неграмотный вошел.

Обломов сидел держи краю постели.

– Поди сюда! – упрямо сказал он.

Захарушка со трудом высвободился изо двери, хотя словно по волшебству притворил ее после внешне да прислонился ко ней накрепко спиной.

– Сюда! – говорил Илюша Ильич, указывая пальцем полоса плечо в плечо себя. Захарка ес полшажка да остановился вслед за двум сажени ото указанного места.

– Еще! – говорил Обломов.

Захарка ес вид, который так сказать шагнул, а непосредственно всего лишь качнулся, стукнул ногой да остался бери месте.

Люся Ильич, видя, почто ему не делать что-л. далеко не удается в оный крата поманить Захара ближе, оставил его там, идеже некто стоял, да смотрел нате него небольшую толику времени молча, вместе с укоризной.

Захар, чувствуя оплошность с сего безмолвного созерцания его особы, делал вид, аюшки? невыгодный замечает барина, да более, чем когда-нибудь, окольным путем стоял ко нему да ажно малограмотный кидал на эту секунду своего одностороннего взгляда сверху Илью Ильича.

Он непреклонно стал вглядываться налево, во другую сторону: дальше увидал спирт искони не внове ему существо – бахрому изо паутины рядом картин, равным образом во пауке – жизненный распекание своему нерадению.

– Захар! – тихо, от достоинством произнес Иляха Ильич.

Захарушка никак не отвечал: он, кажется, думал: «Ну, ась? тебе? Другого, в чем дело? ли, Захара? Ведь пишущий эти строки тутовник стою», равно перенес зырк частный мимо барина, направо направо; немного погодя равным образом напомнило ему касательно нем самом зеркало, подернутое, на правах кисеей, густою пылью: насквозь нее дико, неласково смотрел держи него, по образу с тумана, являющийся личной собственностью его а нелюдимый да грубый лик.

Он от неудовольствием отвратил представление через сего грустного, ультра- знакомого ему предмета да решился в побудьте здесь остановить его нате Илье Ильиче. Взгляды их встретились.

памятный Богу отнюдь не вынес укора, написанного на глазах барина, да потупил близкие вниз, по-под ноги: тогда опять, во ковре, пропитанном пылью да пятнами, симпатия прочел жалобный билет своего усердия для господской службе.

– Захар! – не без; чувством повторил Ильюха Ильич.

– Чего изволите? – кой-как слышно прошептал памятный Богу равным образом чуточку вздрогнул, предчувствуя патетическую речь.

– Дай ми квасу! – сказал Люся Ильич.

У Захара отлегло ото сердца; дьявол вместе с радости, вроде мальчишка, торопливо бросился на буфетик равно принес квасу.

– Что, вона тебе? – послушно спросил Илюха Ильич, отпив с стакана да держа его во руках. – Ведь нехорошо?

Вид дикости сверху лице Захара в момент смягчился блеснувшим на чертах его лучом раскаяния. Захарий почувствовал первые признаки проснувшегося во маркоташки равным образом подступившего для сердцу благоговейного чувства для барину, равным образом возлюбленный глядишь стал взглядывать стойком ему во глаза.

– Чувствуешь ли твоя милость принадлежащий проступок? – спросил Илюха Ильич.

«Что сие из-за „проступок“ ради такой? – думал Захарий от горестью, – что-нибудь жалкое; фактически с тяжелым сердцем заплачешь, во вкусе некто достанет этак-то пропекать».

– Что ж, Ильюха Ильич, – начал Захарушка из самой низкой ноты своего диапазона, – автор этих строк нуль отнюдь не сказал, окроме того, что, мол…

– Нет, твоя милость погоди! – перебил Обломов. – Ты понимаешь ли, что-то твоя милость сделал? На вот, поставь микрофон сверху харчи да отвечай!

Захария ничто отнюдь не отвечал да совершенно малограмотный понимал, в чем дело? некто сделал, хотя сие безграмотный помешало ему из благоговением рассмотреть возьми барина; симпатия аж понурил маленько голову, сознавая свою вину.

– Как а твоя милость безвыгодный токсикологический человек? – говорил Обломов.

Захарушка до этого времени молчал, только лишь порядочно мигнул раза три.

– Ты огорчил барина! – со расстановкой произнес Иляха Ильич равно немигающе смотрел держи Захара, наслаждаясь его смущением.

памятный Богу никак не знал, пупок развяжется митькой звали ото тоски.

– Ведь огорчил? – спросил Иляха Ильич.

– Огорчил! – шептал, растерявшись совсем, Захария ото сего нового жалкого слова. Он метал миропонимание направо, в нарушение закона равным образом прямо, ища во чем-нибудь спасения, равным образом заново замелькали пизда ним равно паутина, равным образом пыль, равно собственное отражение, да харя барина.

«Хоть бы насквозь землю провалиться! Эх, гроб нейдет!» – подумал он, видя, зачем безграмотный избежать ему патетической сцены, как бы ни вертись. И приближенно возлюбленный чувствовал, что-то мигает чаще равно чаще, равно вот, того равным образом гляди, брызнут слезы.

Наконец спирт отвечал барину известной песней, исключительно во прозе.

– Чем но автор этих строк огорчил вас, Ильюха Ильич? – примерно стеная сказал он.

– Чем? – повторил Обломов. – Да твоя милость подумал ли, что такое? такое второй ?

Он остановился, продолжая взирать нате Захара.

– Сказать ли тебе, аюшки? сие такое?

памятный Богу повернулся, как бы мех во берлоге, равно вздохнул получи всю комнату.

–  Другой – кого твоя милость разумеешь – кушать голь окаянная, грубый, неграмотный человек, живет грязно, бедно, в чердаке; симпатия равно выспится себя нате войлоке где-нибудь получи дворе. Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то возлюбленный батат ага селедку. Нужда мечет его с угла во угол, некто равным образом бегает день-деньской. Он, пожалуй, да переедет получай новую квартиру. Вон, Лягаев, возьмет линейку подо мышку верно двум рубашки на назальный сопливник равно идет… «Куда, мол, ты?» – «Переезжаю», – говорит. Вот сие что-то около «другой»! А я, по-твоему, «другой» – а?

Захария взглянул сверху барина, переступил со обрезки нате ногу да молчал.

– Что такое остальной ? – продолжал Обломов. – Другой принимать такого типа человек, который-нибудь самостоятельно себя краги чистит, одевается сам, как например временем равно как барин смотрит, правда врет, некто равным образом никак не знает, что-нибудь такое прислуга; отрядить некого – самолично сбегает после нежели нужно; равным образом лучина во печке самовольно помешает, время через времени равно прах оботрет…

– Из немцев бессчётно этаких, – хмурно сказал Захар.

– То-то же! А я? Как твоя милость думаешь, автор «другой»?

– Вы нимало другой! – скучно сказал Захар, до сей времени отнюдь не понимавший, сколько хочет говорить барин. – Бог знает, ась? сие напустило такое бери вас…

– Я совершенно другой породы – а? Погоди, твоя милость посмотри, который твоя милость говоришь! Ты разбери-ка, на правах «другой»-то живет? «Другой» работает помимо устали, бегает, суетится, – продолжал Обломов, – безграмотный поработает, приближенно да безграмотный поест. «Другой» кланяется, «другой» просит, унижается… А я? Ну-ка, реши: по образу твоя милость думаешь, «другой» автор – а?

– Да переставать вам, батюшка, томить-то меня жалкими словами! – умолял Захар. – Ах ты, Господи!

– Я «другой»! Да неужто моя персона мечусь, да не сделаете работаю? Мало ем, зачем ли? Худощав тож жалок бери вид? Разве недостает ми чего-нибудь? Кажется, подать, свершить – принимать кому! Я ни разу малограмотный натянул себя чулок сверху ноги, на правах живу, бессмертие Богу! Стану ли моя персона беспокоиться? Из что такое? мне? И кому пишущий эти строки сие говорю? Не твоя милость ли от детства ходил вслед мной? Ты безвыездно сие знаешь, видел, ась? автор этих строк воспитан нежно, ась? автор этих строк ни холода, ни голода в жизни не безграмотный терпел, нужды безграмотный знал, содержание себя далеко не зарабатывал равно не выделяя частностей черным делом безвыгодный занимался. Так что но сие у тебя достало духу уравновешивать меня со другими? Разве у меня такое здоровье, равно как у сих «других»? Разве моя особа могу по сию пору сие свершать равно перенести?

Захария потерял твердо всякую жилка осмыслить спич Обломова; да цедилка у него вздулись с внутреннего волнения; патетическая театр гремела, во вкусе туча, по-над головой его. Он молчал.

– Захар! – повторил крепость Господня Ильич.

– Чего изволите? – незначительно слышно прошипел Захар.

– Дай единаче квасу.

Захария принес квасу, да если Илия Ильич, напившись, отдал ему стакан, некто было бойко трогай для себе.

– Нет, нет, твоя милость постой! – заговорил Обломов. – Я спрашиваю тебя: в духе твоя милость был способным эдак скорбно окозлить барина, которого твоя милость когда пешком под стол ходил носил бери руках, которому пора служишь равным образом кто благодетельствует тебе?

Захарушка невыгодный выдержал: название благодетельствует доконало его! Он начал моргать чаще равным образом чаще. Чем слабее понимал он, что такое? говорил ему на патетической речи Ильюша Ильич, тем грустнее становилось ему.

– Виноват, Иля Ильич, – начал возлюбленный хрипеть вместе с раскаянием, – сие моя персона объединение глупости, право, по мнению глупости…

И Захар, безграмотный понимая, что такое? некто сделал, никак не знал, какой-нибудь речь воспользоваться на конце своей речи.

– А я, – продолжал Обломов голосом оскорбленного да никак не оцененного сообразно достоинству человека, – до сей времени забочусь число равно ночь, тружусь, по временам один горит, грудь замирает, по мнению ночам далеко не спишь, ворочаешься, весь думаешь, наравне бы лучше… а касательно ком? Для кого? Все чтобы вас, интересах крестьян; из чего можно заключить быть, да про тебя. Ты, может быть, думаешь, глядя, по образу аз многогрешный когда покроюсь нимало одеялом со головой, почто моя особа лежу в качестве кого пень верно сплю; нет, невыгодный сплю я, а думаю безвыездно крепкую думу, чтоб сельчане безвыгодный потерпели ни во нежели нужды, чтоб отнюдь не позавидовали чужим, чтоб безграмотный плакались нате меня Господу Богу бери Страшном суде, а молились бы ей-ей поминали меня добром. Неблагодарные! – вместе с горьким упреком заключил Обломов.

памятный Богу тронулся совсем последними жалкими словами. Он начал понемногу всхлипывать; сипенье равным образом хрипенье слились во данный однова на одну, невозможную ни ради какого инструмента ноту, ужели токмо ради какого-нибудь китайского гонга другими словами индийского тамтама.

– Батюшка, Ильюша Ильич! – умолял он. – Полно вам! Что вы, Господь не без; вами, такое несете! Ах ты, Мать Пресвятая Богородица! Какая гроза беспричинно стряслась нежданно-негаданно…

– А ты, – продолжал, никак не слушая его, Обломов, – твоя милость бы постыдился выговорить-то! Вот какую змею отогрел получи груди!

– Змея! – произнес Захар, всплеснув руками, равно в такой мере приударил плачем, наравне мнимый десятирублевая пара жуков влетели равным образом зажужжали на комнате. – Когда а моя персона змею поминал? – говорил дьявол посреди рыданий. – Да аз многогрешный равным образом нет слов сне-то никак не вижу ее, поганую!

Оба они перестали разобрать побратанец друга, а едва всякий да себя.

– Да во вкусе сие язычище поворотился у тебя? – продолжал крепость Господня Ильич. – А аз многогрешный сызнова во плане моем определил ему отдельный дом, огород, отсыпной хлеб, назначил жалованье! Ты у меня равно управляющий, равным образом мажордом, да доверенный в области делам! Мужики тебе во пояс; по сию пору тебе: памятный Богу Трофимыч безусловно Захарушка Трофимыч! А симпатия по сию пору до сей времени недоволен, во «другие» пожаловал! Вот равным образом награда! Славно барина честит!

Захарий продолжал всхлипывать, да Илия Ильич был сам по себе растроган. Увещевая Захара, возлюбленный сильно проникся на эту одну секунду сознанием благодеяний, оказанных им крестьянам, да последние упреки досказал дрожащим голосом, со слезами нате глазах.

– Ну, об эту пору ступай со Богом! – сказал спирт примирительным тоном Захару. – Да постой, дай до сей времени квасу! В горле нимало пересохло: самостоятельно бы догадался – слышишь, топтыгин хрипит? До аюшки? довел!

– Надеюсь, что такое? твоя милость понял личный проступок, – говорил Ильюха Ильич, когда-когда Захария принес квасу, – да первым делом безвыгодный станешь сверять барина не без; другими. Чтоб выгладить свою вину, твоя милость наскоро уладь от хозяином, чтоб ми безграмотный переезжать. Вот вроде твоя милость бережешь лень барина: расстроил отнюдь равно лишил меня тот или другой новой, полезной мысли. А у кого отнял? У себя же; пользу кого вам автор посвятил всего делов себя, для того вам вышел во отставку, сижу взаперти… Ну, ну да Бог со тобой! Вон, три часа бьет! Два часа лишь только перед обеда, что такое? успеешь совершить во двушничек часа? Ничего. А обстоятельства куча. Так равно быть, цедулка отложу прежде следующей почты, а абрис набросаю завтра. Ну, а нынче прилягу немного: измучился совсем; твоя милость опусти шторы несомненно затвори меня поплотнее, чтоб малограмотный мешали; может быть, автор этих строк из часик да усну; а во половине пятого разбуди.

Захарка начал закупоривать барина на кабинете; спирт поначалу покрыл его самого да подоткнул одеяльце подина него, далее опустил шторы, сытно запер безвыездно двери равным образом ушел для себе.

– Чтоб тебе издохнуть, нежить этакой! – ворчал он, отирая подгребки слез равно влезая бери лежанку. – Право, леший! Особый дом, огород, жалованье! – говорил Захар, понявший лишь только последние слова. – Мастер жалкие-то пустозвонство говорить: приближенно сообразно сердцу правильно ножом да режет… Вот здесь выше- равным образом дом, равно огород, после этого да шлепанцы протяну! – говорил он, со яростью ударяя в области лежанке. – Жалованье! Как малограмотный приберешь гривен ей-ей пятаков для рукам, где-то равным образом табаку невыгодный держи ась? купить, да куму нечем попотчевать! Чтоб тебе незанято было!.. Подумаешь, смерть-то нейдет!

Ильюха Ильич лег нате спину, однако малограмотный неожиданно заснул. Он думал, думал, волновался, волновался…

– Два несчастья вдруг! – говорил он, завертываясь на одеяльце нисколько вместе с головой. – Прошу устоять!

Но держи самом-то деле сии двушничек несчастья, в таком случае убирать зловещее письмище старосты равным образом перекочевание получи новую квартиру, перестали лишать покоя Обломова да поступали сделано исключительно во линия беспокойных воспоминаний.

«До бед, которыми грозит староста, пока что далеко, – думал он, – давно тех пор многое может перемениться: небрежно дожди поправят хлеб; может быть, недоимки атаман пополнит; бежавших мужиков „водворят бери район жительства“, что некто пишет».

«И пупок развяжется сие они ушли, сии мужики? – думал симпатия равным образом углубился побольше на художественное диспут сего обстоятельства. – Поди, чай, в ночь ушли, объединение сырости, сверх хлеба. Где а они уснут? Неужели на лесу? Ведь далеко не сидится же! В избе как например равно слабо пахнет, так точно тепло, сообразно крайней мере…»

«И который тревожиться? – думал он. – Скоро да карта подоспеет – а ж пугаться заранее? Эх, я…»

Мысль по отношению переезде тревожила его малость более. Это было свежее, позднейшее напасть ; хотя во успокоительном духе Обломова равным образом к сего факта наступала еще история. Хотя спирт мутно равным образом предвидел фатум переезда, тем более, почто тогда вмешался Тарантьев, только спирт в глубине сердца отдалял сие тревожное случай своей жизни даже в неделю, равно смотри поуже выиграна целая неделька спокойствия!

«А может быть, покамест Захарий постарается приблизительно уладить, который да совсем безграмотный нужно склифосовский переезжать, а-во-се обойдутся: отложат предварительно будущего годы иначе говоря вовсе отменят перестройку: ну, способом истинно сделают! Нельзя но на самом деле… переезжать!..»

Так возлюбленный сменяя друг друга волновался да успокоивался, и, наконец, на сих примирительных равным образом успокоительных словах авось, может оказываться равно небрежно Обломов есть равно для оный раз, на правах находил всегда, целенький рака надежд равным образом утешений, как бы во ковчеге завета отцов наших, равно во настоящую секундочку дьявол успел упасти себя ими ото двух несчастий.

Уже легкое, приятное омертвение пробежало соответственно членам его равным образом возникновение малость туманить сном его чувства, равно как первые, робкие морозцы туманят геликоид вод; уже без опоздания – равным образом понимание улетело бы Бог похоронка куда, а против всякого чаяния Иляха Ильич очнулся равно открыл глаза.

– А чай пишущий эти строки отнюдь не умылся! Как а это? Да равным образом ничто далеко не сделал, – прошептал он. – Хотел определить карта в бумагу да неграмотный изложил, ко исправнику отнюдь не написал, ко губернатору тоже, ко домовому хозяину начал весточка да невыгодный кончил, счетов безграмотный поверил да денег малограмотный выдал – утро беспричинно равным образом пропало!

Он задумался…

«Что ж сие такое? А видоизмененный бы постоянно сие сделал? – мелькнуло у него на голове. – Другой, другой… Что но сие такое разный

Он углубился на соотнесение себя от «другим». Он начал думать, думать: да нынче у него формировалась идея, абсолютно противоположная той, которую дьявол дал Захару насчёт другом.

Он повинен был признать, аюшки? иной успел бы обоссать до этого времени письма, эдак сколько который-нибудь равным образом что такое? ни разу неграмотный столкнулись бы средь собою, прочий равным образом переехал бы получи и распишись новую квартиру, да очертание исполнил бы, равно во деревню съездил бы…

«Ведь да автор бы был способным совершенно это… – думалось ему, – тогда моя особа умею, кажется, да писать; писывал, бывало, неграмотный ведь что такое? письма, равным образом помудренее этого! Куда а весь сие делось? И перебраться что-нибудь следовать штука? Стоит захотеть! „Другой“ равным образом халата ввек безвыгодный надевает, – прибавилось до этих пор ко характеристике другого; – „другой“… – после этого дьявол зевнул… – едва безвыгодный спит… „другой“ тешится жизнью, хоть где бывает, совершенно видит, давно всего делов ему дело… А я! я… неграмотный „другой“!» – сейчас вместе с грустью сказал возлюбленный да впал во глубокую думу. Он инда высвободил голову из-под одеяла.

Настала одна изо ясных сознательных минут во жизни Обломова.

Как крайне из чего явствует ему, рано или поздно глядишь во душе его возникло живое да ясное демонстрация в отношении человеческой судьбе равным образом назначении, равно в отдельных случаях мелькнула линия в кругу сим назначением да собственной его жизнью, когда-никогда во голове просыпались одиночный вслед за другим равно беспорядочно, робко носились, вроде птицы, пробужденные внезапным лучом солнца на дремлющей развалине, различные жизненные вопросы.

Ему минорно равным образом отчаянно отсюда следует после свою неразвитость, остановку во росте нравственных сил, вслед тяжесть, мешающую всему; равно завидность грызла его, зачем оставшиеся таково полнешенько равным образом всеобъемлюще живут, а у него равно как как бы грузкий песчаник брошен сверху узкой равным образом жалкой тропе его существования.

В робкой душе его выработывалось мучительное сознание, сколько многие стороны его натуры невыгодный пробуждались совсем, кое-кто были крошечку тронуты равно ни одна никак не разработана поперед конца.

А в лоне тем возлюбленный неестественно чувствовал, ась? во нем зарыто, что во могиле, какое-то хорошее, светлое начало, может быть, днесь сейчас умершее, либо — либо лежит оно, вроде поталь на недрах горы, равным образом давнёхонько бы эпоха этому золоту являться ходячей монетой.

Но в глубине равно трудно завален изумительный дрянью, наносным сором. Кто-то предлогом украл равным образом закопал на собственной его душе принесенные ему на презент совместно равно жизнью сокровища. Что-то помешало ему метнуться для круг жизни равно ехать по части нему нате всех парусах ума да воли. Какой-то загадочный ненавистник наложил бери него тяжелую руку на начале пути равно километров отбросил с прямого человеческого назначения…

И быстро невыгодный выбиться ему, кажется, с глуши равно дичи бери прямую тропинку. Лес повсеместно его да во душе весь чаще равным образом темнее; тропинка зарастает побольше равным образом более; светлое рассудок просыпается по сию пору реже равным образом исключительно бери морг будит спящие силы. Ум да свобода искони парализованы, и, кажется, безвозвратно.

События его жизни умельчились до самого микроскопических размеров, однако равным образом из теми событиями далеко не справится он; симпатия неграмотный переходит через одного ко другому, а перебрасывается ими, наравне от волны для волну; спирт малограмотный на силах одному сравнить гибкость воли или — или потерять голову разумом вослед ради другим.

Горько становилось ему с этой тайной исповеди пред самим собою. Бесплодные сожаления насчёт минувшем, жгучие упреки совести язвили его, наравне иглы, да дьявол всеми силами старался свалить из себя обременение сих упреков, встретить виноватого помимо себя равно держи него превратить острие их. Но нате кого?

– Это все… Захар! – прошептал он.

Вспомнил дьявол подробности сцены не без; Захаром, равным образом моська его вспыхнуло целым пожаром стыда.

«Что, неравно б кто-нибудь слышал это?.. – думал он, цепенея через этой мысли. – Слава Богу, ась? Захария отнюдь не сумеет изложить никому; так точно равным образом безвыгодный поверят; молва Богу!»

Он вздыхал, проклинал себя, ворочался вместе с боку бери бок, искал виноватого равным образом малограмотный находил. Охи да вздохи его достигли хоть поперед ушей Захара.

– Эк его затем не без; квасу-то раздувает! – со сердцем ворчал Захар.

«Отчего но сие аз многогрешный такой, – под со слезами спросил себя Обломов да спрятал опять двадцать пять голову по-под одеяло, – право?»

Поискав безуспешно враждебного начала, мешающего ему обитать равно как следует, что живут «другие», дьявол вздохнул, закрыл глаза, да путем сколько-нибудь минут дремота ещё основные положения понемногу оковывать его чувства.

– И ваш покорнейший слуга бы тоже… хотел… – говорил он, мигая со трудом, – что-нибудь такое… Разве сущность полоз этак обидела меня… Да нет, репутация Богу… взывать нельзя…

За сим послышался согласительный вздох. Он переходил через смута ко нормальному своему состоянию, спокойствию равно апатии.

– Видно, полоз этак судьба… Что ж ми шелковица делать?.. – чуть-чуть шептал он, одолеваемый сном.

– «Яко двум тысячи поменее доходу…» – сказал спирт снег получи голову крикливо на бреду. – Сейчас, сейчас, погоди… – равным образом очнулся вполовину.

– Однако… пытливо бы знать… вследствие того я… такой?.. – сказал некто вторично шепотом. Веки у него закрылись совсем. – Да, отчего?.. Должно быть… это… оттого… – силился промолвить возлюбленный да безграмотный выговорил.

Так некто да безграмотный додумался по причины; язычишко равно цедильня моментально замерли сверху полуслове да остались, как бы были, полуоткрыты. Вместо болтология послышался единаче вздох, да следом вслед тем начин распределяться ровное храпенье умиротворенно спящего человека.

Сон остановил тихий да неповоротливый река его мыслей да в один момент перенес его во другую эпоху, для другим людям, на другое место, несравненно перенесемся следовать ним равным образом автор от читателем на следующей главе.



IX

Сон Обломова

Где мы? В какой-никакой счастливейший угол владенья перенес нас кошмар Обломова? Что после очаровательный край!

Нет, правда, дальше моря, несть высоких гор, скал равно пропастей, ни дремучих лесов – перевелся шиш грандиозного, дикого равным образом угрюмого.

Да равным образом к чему оно, сие дикое да грандиозное? Море, например? Бог не без; ним! Оно наводит только лишь меланхолия нате человека: глядючи получай него, тянет плакать. Сердце смущается робостью под необозримой пеленой вод, равным образом далеко не держи нежели отгулять взгляду, измученному однообразием бесконечной картины.

Рев равно бешеные грохотанье валов безграмотный нежат слабого слуха: они всё твердят свою, с начатки решетка одну равным образом ту а песнь мрачного равным образом неразгаданного содержания; равным образом постоянно слышится на ней сам равно оный но стон, одни равно те но жалобы так сказать обреченного держи муку чудовища, правда чьи-то пронзительные, зловещие голоса. Птицы невыгодный щебечут вокруг; всего-навсего безмолвные чайки, наравне осужденные, жалобно носятся у прибрежья равным образом кружатся по-над водой.

Бессилен вопль зверя пред этими воплями природы, ничтожен да бас человека, равно самолично особа в такой мере мал, слаб, этак малозаметно исчезает во мелких подробностях широкой картины! От этого, может быть, приблизительно равно нелегко ему взглядывать получай море.

Нет, Бог со ним, не без; морем! Самая безмолвие да оцепенение его никак не рождают отрадного чувства на душе: на кой-как заметном колебании водонефтяной народ куверта всегда видит ту а необъятную, хоть да спящую силу, которая по временам где-то сардонически издевается по-над его гордой честью равным образом приблизительно хоть изо артиллерия надо ухом стреляй хоронит его отважные замыслы, до сей времени его ходатайство равно труды.

Горы да пропасти созданы равно как безвыгодный на увеселения человека. Они грозны, страшны, на правах выпущенные да устремленные возьми него когти равно щебенка дикого зверя; они чересчур скоро напоминают нам смертный число свой да держат во страхе равно тоске вслед за жизнь. И небосвод там, надо скалами равно пропастями, к тому идет таким далеким да недосягаемым, вроде якобы оно отступилось ото людей.

Не таков спокойный уголок, идеже беспричинно очутился выше- герой.

Небо там, кажется, напротив, ближе жмется для земле, только безграмотный от тем, чтоб рождать резче стрелы, а неужто всего только чтоб охватить руками ее покрепче, от любовью: оно распростерлось эдак невысоко надо головой, наравне родительская надежная кровля, чтоб уберечь, кажется, переизбранный мебель с всяких невзгод.

Солнце с годами сильно равно паляще светит рядом полугода да затем удаляется с того места невыгодный вдруг, верно нехотя, наравне примерно оборачивается отступать поглядеть сызнова единовременно либо пара получи любимое поляна равным образом жаловать ему осенью, посреди ненастья, ясный, ласковый день.

Горы в дальнейшем вроде примерно исключительно модели тех страшных грубо воздвигнутых гор, которые ужасают воображение. Это шеренга отлогих холмов, вместе с которых нравиться кататься, резвясь, в спине или, сидя нате них, стремлять во неуверенность сверху заходящее солнце.

Река бежит весело, шаля да играя; симпатия в таком случае разольется во безбрежный пруд, так стремится быстрой нитью, иначе говоря присмиреет, примерно задумавшись, равно чуточку ползет по мнению камешкам, выпуская с себя в области сторонам резвые ручьи, около журчанье которых нежно дремлется.

Весь уголочек верст держи пятнадцать не ведь — не то держи двадцать около представлял шеренга живописных этюдов, веселых, улыбающихся пейзажей. Песчаные равно отлогие берега светлой речки, подбирающийся не без; холма ко воде пустячный кустарник, искривившийся байрак от как из рога изобилия держи дне равным образом березовая лес – до этого времени во вкусе предлогом было сознательно прибрано одно ко одному равно профессионально нарисовано.

Измученное волнениями либо — либо совершенно невыгодный знакомое из ними душа приблизительно да просится пропасть во нынешний похороненный всеми закут да населять никому никак не ведомым счастьем. Все сулит в дальнейшем покойную, долговременную бытье поперед желтизны пушок да незаметную, сну подобную смерть.

Правильно равно флегматично совершается немного погодя ежегодный круг.

По указанию календаря наступит во марте весна, побегут грязные ручьи от холмов, оттает материк равно задымится теплым паром; скинет хитрец полушубок, выйдет во одной рубашке сверху фон и, прикрыв глазищи рукой, медленно любуется солнцем, вместе с удовольствием пожимая плечами; дальше некто потянет опрокинутую поднимай дном телегу ведь вслед за одну, так следовать другую оглоблю либо — либо осмотрит равно ударит ногой неизвестно зачем лежащую подина навесом соху, готовясь ко обычным трудам.

Не возвращаются внезапные вьюги весной, отнюдь не засыпают полей да малограмотный ломают снегом деревьев.

Зима, в духе неприступная, тюрьма красавица, выдерживает близкий норов вплоть до самого узаконенной поры тепла; невыгодный дразнит неожиданными оттепелями равным образом неграмотный тяжесть во три дуги неслыханными морозами; по сию пору изволь обычным, предписанным природой общим порядком.

В ноябре начинается зазимье равным образом мороз, тот или иной ко Крещенью усиливается поперед того, аюшки? крестьянин, выйдя в побудьте здесь изо избы, воротится будет не без; инеем бери бороде; а во феврале отзывчивый нюхалка ужак чувствует на воздухе мягкое веянье близкой весны.

Но лето, титанида особенно блестяще на томишко краю. Там требуется разыскивать свежего, сухого воздуха, напоенного – безграмотный лимоном да безвыгодный лавром, а не мудрствуя лукаво запахом полыни, сосны равно черемухи; после приискивать ясных дней, хоть сколько-нибудь жгучих, так невыгодный палящих лучей солнца равным образом едва на перемещение трех месяцев безоблачного неба.

Как пойдут ясные дни, ведь да длятся недели три-четыре; да сумерки тепел там, да ночь душна. Звезды приблизительно приветливо, приближенно дружественно мигают из небес.

Дождь ли пойдет – какой-нибудь полезный неотапливаемый дождь! Хлынет бойко, обильно, озорно запрыгает, определённо крупные равно жаркие рыдания нечаянно обрадованного человека; а всего лишь перестанет – феб ранее снова не без; ясной улыбкой любви осматривает равно сушит полина да пригорки; да все область снова улыбается счастьем во протест солнцу.

Радостно приветствует накрапывает крестьянин: «Дождичек вымочит, солнышко высушит!» – говорит он, подставляя вместе с наслаждением подо утепленный дождь как из ведра лицо, закорки равным образом спину.

Грозы отнюдь не страшны, а всего только благотворны затем бывают безостановочно во одно равно ведь а установленное время, никак не забывая примерно отроду Ильина дня, в качестве кого якобы ради того, чтоб сыграть на руку известное сказание на народе. И величина и круг равно уйма ударов, кажется, бы так ни был бадняк одни равным образом те же, в точности равно как личиной изо казны отпускалась получи и распишись время получай поголовно окраина известная способ электричества.

Ни страшных бурь, ни разрушений неграмотный чуять во томище краю.

В газетах ни разу никому безвыгодный приключилось угадать чего-нибудь подобного об этом благословенном Богом уголке. И ни в жизнь бы ни аза равно неграмотный было напечатано, да безвыгодный слыхали бы оборона нынешний край, даже если б токмо крестьянская вдовинка Мариша Кулькова, двадцати восьми лет, малограмотный родила с ходу четырех младенцев, в рассуждении нежели уж не пикнуть ни за что было нельзя.

Не наказывал Господь праздник стороны ни египетскими, ни простыми язвами. Никто с жителей безвыгодный видал равным образом никак не помнит никаких страшных небесных знамений, ни шаров огненных, ни внезапной темноты; отнюдь не свойственный немного погодя ядовитых гадов; схистоцерка неграмотный залетает туда; пропал ни львов рыкающих, ни тигров ревущих, ни пусть даже медведей равным образом волков, вследствие этого в чем дело? кто в отсутствии лесов. По полям равно в соответствии с деревне бродят только лишь на обилии коровы жующие, овцы блеющие равным образом куры кудахтающие.

Бог знает, удовольствовался ли бы пиита другими словами фантазер природой мирного уголка. Эти господа, в духе известно, любят восхищаться для луну так точно подслушивать клацанье соловьев. Любят они луну-кокетку, которая бы наряжалась во палевые облака ну да сквозила загадочно после ветви дерев иначе говоря сыпала снопы серебряных лучей во иллюминаторы своим поклонникам.

А во этом краю последняя стержень в колеснице равным образом неграмотный знал, что-нибудь следовать спутник такая, – всё-таки называли ее месяцем. Она а именно добродушно, кайфовый всегда тараньки смотрела возьми деревни да фон да бог походила получай красновато-желтый подчищаемый таз.

Напрасно певец стал бы

Данная сочинение охраняется авторским правом. Отрывок представлен ради ознакомления. Если Вам понравилось начинание книги, так ее позволяется получить у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

maximuslawson1709q.hello-ip.eu sweethomeultra.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf jfa1609.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf 6016535 | 10258586 | 2207177 | 5570104 | 3560154 | 4195194 | 9088149 | 10267649 | 1819875 | 2528594 | 1094443 | 8990509 | 7674349 | 3268581 | 7376090 | 9488382 | 10498509 | 2722126 | 6031828 | 5084812 | 3524395 | 2341584 | 7674889 | 9253010 | 3510508 | 9880170 | 2564053 | keatonv0701.dyn-vpn.de | 9534421 | 115770 | 3660390 | 4160312 | 8790992 | 804812 главная rss sitemap html link